Елена-арт блог


« Вернуться на сайт
Правила использования Елена-арт блога

22.09.2009

О ювенальной юстиции и законе эмбриональной рекапитуляции. - продолжение

Все мы живые люди – устаем, обижаемся, спорим.
Но понимают ли это сотрудники ювенальной юстиции? Может ли омбудсмен похвастаться тем, что он никогда, ни на кого, ни при каких обстоятельствах не повысил голос? Тем, что у него нет абсолютно никаких проблем, в связи с чем на его лице выражение стабильного, непрекращающегося счастья? Или тем, что его дети ни разу в жизни не падали с велосипеда? Не царапались, не ходили в шишках и синяках, не дрались и не ругались ни между собою, ни с другими детьми, тем, что не имели проблем в школе, учились только на пятерки? И, кстати, всегда ли холодильник сотрудника ювенальной юстиции полон продуктов?
Если на все вопросы ответ “да” – замечательно, за вас можно порадоваться. Хотя, на мой взгляд, несколько неправдоподобно. На счет отсутствия каких-либо проблем и полного холодильника – особенно.
Есть у меня как очень богатые, так и малообеспеченные знакомые. У обеспеченных людей холодильник всегда пуст из-за того, что они, как правило, питаются в ресторанах, откуда и приносят ужин своим отпрыскам в одноразовой посуде, а обедают ребятишки в близлежащем Макдоналдсе, куда бегают ежедневно, после школы. Потому что и мать, и отец работают, и возиться на кухне времени нет ни у кого.
Попробуйте, лишите прав этих родителей. В перепуганной насмерть, «сложившей лапки» Америке, возможно, это получится. Но в коррумпированной насквозь России это вряд ли удастся – папа с деньгами и мама со связями «поставят на уши» всю общественность, и плохо придется тем сотрудникам ювенальной юстиции, которые посягнут на права этих родителей.
А малообеспеченные, многодетные родители имеют огромное количество запасов – получают материальную помощь и от соцслужб, и в церкви (большинство многодетных родителей – православные, посещают храм) им дают продуктовые наборы – их холодильники (холодильники, потому что их несколько – они и их получают в качестве матпомощи) полны всегда. Лоджии забиты овощами, которые они сами выращивают, находясь летом в деревне, а в кладовках аккуратными рядами стоят банки с консервированными помидорами, вареньями, компотами, молочные продукты выдаются ежедневно многодетным семьям на каждого дошкольника – в общем, на голодающих малообеспеченные семьи не похожи.
Книгу “Родителей - в отставку!” издательства “Даниловский Благовестник” советую прочитать всем, у кого есть дети, дабы познакомиться с «плодами деятельности» ювенальной юстиции.
“По закону ты никто - только биологический родитель” - ЮЮ защищает интересы ребенка. В законе написано, что ребенок изымается из семьи в том случае, когда его жизни угрожает физическое, психическое или моральное насилие. Но парадокс заключается в том, что родители, действительно жестоко обращающиеся с ребенком, нередко остаются безнаказанными, а страдает тот, кто ребенка любит и заботится о нем.
Пример – история актрисы Натальи Захаровой, которая с трех лет не видела свою дочь. Сейчас Маше уже одиннадцать, и ни обращение к президенту Франции, ни попытка Патриарха Алексия II, пытавшегося помочь Наталье во время своего визита во Францию ничего не дали – ребенка отобрали за «удушающую любовь» - омбудсменам не понравилось, что Наталья купила своей дочери точно такую же кофточку, как у нее – «стирают личность ребенка».
Представьте себе, что Вы запрещаете Вашей 14-ти летней дочери выпивать, краситься и жить половой жизнью. Или не даете своему 13-ти летнему сыну денег на сигареты, либо не позволяете своему 10-ти летнему ребенку сидеть за компьютером круглые сутки. В этих трех случаях Ваш отпрыск жалуется омбудсмену, который находится в каждой школе, и ребенка забирают в приют, до определения его в приемную семью.
«И восстанут дети на родителей…» - сказано в Евангелии (Мф. 10;21).
Забирая старшего ребенка, ЮЮ «прихватит» и остальных детей, даже если Вы кормите грудью, аргументируя это тем, что раз родители одного ребенка воспитать не могут, то не сумеют вырастить достойно и остальных.
А может, Ваш четырехлетний малыш бегал по даче в одних трусиках жарким летним днем, и на его теле остались следы от кустов, в которых он бродил, собирая, скажем, малину. В этом случае воспитатель детского сада заявит на Вас, что Вы, возможно, избиваете своего малыша, к Вам домой неожиданно нагрянет проверка. Несколько человек будут ходить по Вашей квартире и плохо придется Вам, если у Вас нет телевизора или пустой холодильник - ребенка тут же увезут, как бы он не сопротивлялся, а если Вы попробуете выразить протест, Вас увезут в психиатрическую лечебницу.
За содержание Вашего ребенка (детей) в приемных семьях будете платить Вы.
Вот он - страшный бизнес! Беспризорников, бегающих по улицам, ювенальная юстиция не трогает - им это не выгодно. Гораздо выгоднее отобрать детей у добропорядочных родителей, которые кажутся хоть в чем-то подозрительными.
Подозрительных ситуаций может быть великое множество. Недавно мне позвонила одна из учителей: «Это учитель из школы». «Здравствуйте, я вас слушаю» - я, естественно, не поняла что за учитель. «По предмету N», ответила педагог. Но я все еще не понимала – троим моим детям преподают этот предмет разные учителя. «Это учитель Вашего сына!» - голос из телефонной трубки звучал недоуменно-раздраженно. «Уже теплее», - подумала я, как в детской игре «горячо – холодно», и спросила: «Какого сына?» Учительницу, похоже, этот вопрос ввел в ступор: «Вашего сына!!! С Вами все в порядке?».
Со мной-то все в порядке, просто в данной школе учатся двое моих сыновей – откуда мне знать, учитель какого из них мне звонит? Я не ясновидящая – в этот район мы переехали недавно, двое моих детей ходят в эту школу второй год, один – всего две недели…
А вот педагог, похоже, начала сомневаться в моей вменяемости – появился повод доложить омбудсмену о том, что мамаша неадекватна.
Кстати, о ясновидении и прочем – на родительском собрании классный руководитель одного из моих детей радостно сообщила родителям: «Детки подобрались замечательные! Почти нет скорпионов и козерогов – уверена, проблем с ними у меня не будет!». Надо заметить, у меня, как говориться, «челюсть отвисла» - я думала, мои дети ходят в обычную школу, а не в «школу магов и чародеев».
Я глубоко убеждена, что гороскопы – это бред, что мы люди, а не львы, рыбы и козлы и мне неприятно, когда классный руководитель моего ребенка – человек, который оказывает на него влияние, публично рассуждает о гороскопах…
Естественно, делать педагогу замечание я не вправе, родители мило улыбнулись, и собрание продолжилось.
А ведь чего только мы не терпим! Нашим детям до сих пор преподают лжетеории Дарвина и Геккеля!
Основной изобретенный Геккелем закон - это так называемый биогенетический закон, или закон эмбриональной рекапитуляции, гласивший, что онтогенез является рекапитуляцией филогенеза. На человеческом языке это должно было означать, что каждый организм за период своего эмбрионального развития повторяет все стадии, которые его вид должен был пройти в ходе эволюционного развития.
Таким образом, утверждалось, что каждый новый человек, как некогда все живое, начинает свое существование с одной - единственной плавающей в жидкой среде клетки, затем становится беспозвоночным существом, затем рыбкой, затем собачкой, и лишь потом достигает стадии человека. Дарвин сразу же объявил биогенетический “закон” главным (поскольку - единственным!) доказательством своей теории.
Геккель никогда в жизни не занимался эмбриологией, но при первом же взгляде довольно легко “обнаружил” на изображении человеческого эмбриона как рыбьи жабры, так и собачий хвост, причем - одновременно. Кроме того …на выручку пришли художественные способности “ученого”. Отбросив не устраивавшие его картинки из научных монографий, он нарисовал свои собственные, каковыми снабдил свою вышедшую в 1868 году книгу.
В среде специалистов публикация этой книги вызвала шквал хохота и бурю возмущения. Геккелю, как жителю Йены, (родины наиболее точных оптических приборов) предлагалось компенсировать проблемы со зрением при помощи изделий, выпускаемых в его родном городе, дабы убедиться, что никакого хвоста у человеческого эмбриона нет - его позвоночник на всех стадиях развития имеет ровно 33 позвонка, он лишь несколько выдается назад на ранних стадиях из-за отличающейся скорости роста. Голова у эмбриона тоже непропорционально велика, - но это не повод утверждать, что он проходит стадию слона! Также и кожные складки шейно-челюстной области эмбриона не имеют ничего общего с жаберными щелями. Сама мысль, что эмбрион получает кислород при помощи жабр из околоплодной жидкости, могла быть только совместным порождением безудержной фантазии и полной безграмотности.
Ряд ученых впрямую обвинил Геккеля в подлоге иллюстраций и тот был вынужден официально признаться, что “несколько подретушировал картинки, потому что все так делают”…
Ученый совет университета Йены официально признал идею Геккеля несостоятельной, а самого автора виновным в научном мошенничестве, и тот был вынужден уйти в отставку. Председатель антропологического общества, основатель патологической анатомии Рудольф Вирхов, читавший Геккелю лекции в университете, публично признался, что никогда не питал иллюзий относительно умственных способностей своего ученика…”
Вот откуда взялся этот “биогенетический закон“, который и по сей день входит в обязательную программу по биологии для учащихся средних школ.
Будьте терпимы к нам, родителям, многодетным и не очень, уважаемые сотрудники ювенальной юстиции, как терпимы и мы, родители. Обращая внимание на то, как живут дети в семьях, не забывайте наблюдать и отвечать за то, что происходит в школах и детских садах, куда каждый день, кроме выходных, праздников и каникул, ходят наши дети.
Мое субъективное мнение – ювенальной юстиции в России не разгуляться – не те порядки, принципы, жизненные ценности, не то отношение к детям. На западе высшие ценности: благополучие и комфорт, а Россия – это не запад. Вряд ли нормальная русская мать смириться с тем, что у нее отнимут ребенка.
«Я просто подкараулю, и уничтожу тех, кто будет принимать участие в лишении меня родительских прав», - сказала мне вчера одна из моих знакомых, с которой я беседовала о ювенальной юстиции, мама пятерых детей, спокойная и серьезная женщина. «Что, прямо вот так?» - удивленно спросила я и по ее глазам увидела, что она способна на все ради своих детей, ради того, чтобы любить, растить и воспитывать их.
Женщина, не делавшая абортов, в полной мере сохраняет свой материнский инстинкт – такие матери не смиряются, и в России их, как ни странно, много.
Давайте уважать друг друга, дорогие родители, уважаемые омбудсмены и сотрудники ювенальной юстиции. У нас с вами, кажется, общее дело – сделать детей счастливыми

О ювенальной юстиции и законе эмбриональной рекапитуляции.

Ювенальная Юстиция - раздел юриспруденции, связанный с делами несовершеннолетних (защита прав детей и подростков). Используется во многих современных судебных системах стран.
На практике же адвокаты встают между детьми и их родителями, и заповедь о почитании родителей оказывается попираемой
Закон о разрешении абортов отменил заповедь “Не убий”
Ювенальная юстиция отменяет заповедь о почитании родителей.
Наш мир подходит к закату, но в нем предстоит жить нашим детям, внукам. Можем ли мы как-то повлиять на происходящее?
О пользе прививок, как никогда за последние годы, настойчиво, говорили на общих родительских собраниях и в школе, где учатся трое моих старших детей (кстати, в школе уже работает омбудсмен), и в детском саду, который посещает младший – жестко требовали, чтобы все прививки были сделаны.
На общешкольном родительском собрании присутствующим сообщили, что более нельзя дополнительно заниматься с детьми в школе. Было предложено заниматься репетиторством на дому.
Мой средний сын отстает по одному из предметов. Учитель, с которой сын занимался в прошлом году, сказала, что не против приходить к нам домой, и мы договорились об обоюдно удобном для нас времени.
В назначенный день педагог пришла, начала осматриваться, комментировать. Я удивилась – в прошлом году к моей дочери (она находилась на домашнем обучении после аварии) на дом ходили трое учителей, которые, сняв пальто и разувшись, ни на что не глядя, отказываясь даже от чашки чая, проходили в комнату дочери, занимались с ней и так же незаметно уходили.
Я проводила педагога в комнату сына. Позанимавшись положенное время, она начала ходить по квартире. Смотреть все, приговаривая “А это у вас что? А почему у вас в спальне такая кровать? А это чья комната? Младший еще не проснулся? А я бы хотела с ним побеседовать. А где комната младшего? А мама ваша от вас далеко живет? А вы у мамы одна? А сколько брату лет, у него дети есть?”
В этот день к нам в гости ненадолго приехала моя мама, и мы торопились – хотели пойти всей семьей в кафе, чтобы отметить ее День Рождения, да и просто посидеть, поговорить – я не видела ее почти месяц и очень соскучилась. Учительница все не уходила – вроде все было оговорено – и о занятиях, и о проблемах в учебе старших детей…
Проснулся младший сын, которому три года, и она тут же стала с ним знакомиться, что-то спрашивать, заметив между делом, что он очень уж худенький и какой-то странный… Ребенок со сна, в пижаме, жался ко мне и смотрел на незнакомую тетю настороженно.
«Почему он ничего не говорит?», - спрашивала учитель, пытаясь взять ребенка за руку. Я с недоумением ответила ей, что ребенок, вообще-то, только что проснулся – мне показалось странным, что педагог, пришедшая заниматься с моим средним сыном, настойчиво пытается пообщаться с младшим
Говоря откровенно, было неприятно, что посторонний человек ходит по моей квартире, заглядывает в спальню, изучает кровать, на которой спим мы с мужем, задает некорректные вопросы. Я старалась быть любезной, кивала и приветливо предлагала зайти в очередную комнату, отвечала с улыбкой, хотя внутри меня все кипело от возмущения – будь на ее месте кто-то другой (не педагог моего сына) я бы, возможно, ответила резко, по крайней мере, не стала бы обсуждать мою спальню с практически незнакомым человеком.
Учитель давно обулась, меня ждала мама, которой надо было скоро уезжать, рядом стоял малыш - его надо было кормить полдником, старшие дети ждали, когда же, наконец, мы пойдем в кафе, а педагог все спрашивала, спрашивала…
Я несколько раз отходила, намекая, что у меня дела. Подошел муж, ответил на некоторые вопросы.
Наконец, учитель ушла (пришлось дважды открыть входную дверь).
Сопоставив все факты (закон о ювенальной юстиции принят только что), я поняла, что далеко не просто так отменили репетиторство в школе – теперь учителя, работающие на ювенальную юстицию, будут свободно ходить по домам, а придраться всегда есть к чему – стоит только поискать.
Возможно, у меня маразм, а учитель просто милая, доброжелательная и любознательная женщина.
Однако когда она ушла, муж сказал следующее: «Пусть пострадает моя работа, но с детьми я буду заниматься сам и никого в дом с сегодняшнего дня пускать не позволю».
Неделю назад знакомая рассказала, как врач из поликлиники дотошно рассматривала синячок на ручке ее пятилетней дочери и расспрашивала девочку об его происхождении: «Откуда у Ксенечки синячок? Ксенечку наверное мама бьет?».
Бывают ли дети без синяков? Сомневаюсь – с момента, когда малыш впервые встанет на ножки и начнет учиться ходить, он постоянно будет падать и ударяться обо что-либо – проконтролировать это практически нереально.
Мой младший сын приходит из садика в синяках – то о бортик песочницы ударится, то коленку расшибет – я считаю, что это нормально и претензий к воспитателям не предъявляю - ребенок двигается, познает мир. Кстати, он аллергик, на ножках и ручках его часто появляются пятна, происхождением которых интересуются воспитатели – каждый раз я объясняю, что у сына от любого комариного укуса начинается раздражение, как и от съеденной шоколадной конфеты…
Когда старшему сыну было шесть лет, он, находясь в детском саду, сломал руку – но и тогда у меня даже в мыслях не было предъявить претензию воспитателю – напротив, я, как могла, успокаивала расстроенную женщину.
Старшие, как любые нормальные дети, тоже приходят из школы и с прогулок в ссадинах – то в школе на перемене толкнут, и локоть поцарапается о стену, то на детской площадке случайно получат кроссовком в нос, залезая по лестнице, друг за другом – возможно ли предугадать подобное?
Возможно. Если не пускать ребенка в садик, школу, на прогулку, отнести велосипед на помойку. То есть, если лишить ребенка детства.
К чему еще можно придраться? Если родители повышают голос на своих детей – это повод насторожиться? Нет. Зайдите в детский сад в дневное время. Не вечером или утром, когда садик полон родителей, которые отводят и забирают малышей, а в обеденное время. Воспитатели так кричат на детей, что страшно становится – если бы так закричали на меня, я, взрослая женщина, вероятно бы испугалась. Но воспитателей я не осуждаю – попробуйте призвать к вниманию и порядку двадцать малышей! Без резкого оклика это порой просто невозможно.
А на днях один из моих детей пришел домой в слезах – учитель накричала на ребенка так, что я успокаивала его весь вечер. Но жаловаться идти я не собираюсь – не вижу смысла, потому что конкретно этот ребенок в данном предмете соображает туго настолько, что на месте педагога, я бы, возможно, тоже вышла из себя, объясняя одно и то же по нескольку раз. Поэтому, попросив ребенка не обижаться на учителя, а пожалеть его (детей много, а педагог один) я закрыла эту тему.
Уважаемым омбудсменам я бы посоветовала смотреть за порядком не только в семьях, но и в школах, и в детских садах, и быть терпимее к родителям – иной раз повысить голос на ребенка – это наш родительский долг, наше право, и лишать нас его было бы, по меньшей мере, абсурдно, ведь то, что можно учителям, родителям позволено и подавно, не так ли?
А если вы считаете, что кричать на ребенка нельзя ни при каких обстоятельствах, запретите для начала повышать голос на детей педагогов и воспитателей, буфетчиц в школьной столовой и уборщиц – они ругаются на наших детей, иной раз вполне справедливо, а иногда и нет, но мы же не сомневаемся в их профпригодности. Не трогайте и вы нас.

08.07.2009

Рассказ.

Рубрика: Переплывая реку... — admin @ 15:16

Так будут последние первыми, и первые последними,

ибо много званых, а мало избранных

Мф. 20:16

Переплывая реку…

Негодных же и бабьих басен отвращайся,

а упражняй себя в благочестии

1Тим. 4:7

Одиннадцать лет назад

Я

- Алла, да ты с ума сошла! Одинокая, сын не работает, дочь с синдромом Дауна – обуза. А тут еще и ребенок! Нет, ты только представь, как ты будешь жить! - Марья Константиновна, грузная женщина с оплывшим, нездорового цвета лицом, покачала головой.

Я сидела за столом, обхватив голову руками. Сейчас мне было действительно страшно, страшно, как никогда. Моя Инночка беременна! Моя пятнадцатилетняя дочь – вечный ребенок, безобидное создание, - вот уже четыре месяца носит под сердцем новую жизнь.

- На, вытри глаза, - Марья протянула мне платок, - и прекрати рыдать. Надо решение принимать, в конце концов. Как же ты любишь себе и другим жизнь усложнять, Алла. Надо бороться с обстоятельствами. Надо о себе думать. Кто еще о нас подумает? Твой Витька или Генка мой? - Марья, пожав плечами, тяжело вздохнула.

«Как ей сказать? Как?» - думала я, накручивая промокший от слез носовой платок на палец.

***


Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят

Мф. 5: 8

Двадцать шесть лет назад

Я

«Девочка, хорошая моя, красавица, милая! Почему же так случилось? Я так ждала тебя доченька», - безутешно рыдала я, держа на руках мою малышку. Педиатр, Дарья Петровна, покачала головой:

- Возьми себя в руки. У тебя муж хороший, сыну пять лет. «Себя всю оставшуюся жизнь на муки обречешь и мужиков своих? Ей в интернате лучше будет, среди таких же.

Я отвернулась к окну. Хмурый декабрьский промозглый день, снег сыплет огромными хлопьями и тут же тает…

- Павел у тебя хороший: не пьет, руки золотые, жаль его потерять-то будет, Алла. Ладно, детка, утро вечера мудреней… подумай. Подумай до завтра. - Дарья Петровна взяла из моих рук безмятежно посапывающую Инночку и вышла из палаты.

На другой день я ушла из больницы со свертком в руках. Никто меня не встречал, лишь снегопад, упрямо продолжавшийся вторые сутки, был моим спутником те полчаса, пока мы с Иннушкой добирались домой. Я укрывала ее шерстяной шалью, связанной лет десять назад моей бабушкой, но мокрый снег все равно проникал через отверстия еще Витиного кружевного «уголка», и тогда малышка смешно морщила носик, но не просыпалась.

Тот день был какой-то мрачный, а к трем часам, когда я подошла к нашему двухэтажному бараку, уже смеркалось. В подъезде тускло светила лампочка, и я, старательно обходя огромные, не высыхающие даже жарким летом лужи, подошла к двери. Витюша будто бы ждал меня – дверь сразу открылась. Лицо его было недовольным.

- Папа ушел к дяде Ване. Она плохая! - Насупившись, Витя показал пальцем на сверток.

- Здравствуй, сынок! - Я скинула в коридоре сапоги и вошла в комнату.

Стол, как обычно, был завален радиодеталями. На диване громоздился корпус транзистора с какими-то проводами – мужу Павлу, мастеру на все руки, часто приносили сломанные телевизоры и неработающие приемники…

Я подошла к Витиной кровати и положила на нее Инночку.

- Убери! - грозно сказал Витя.

- Сынок, ее положить некуда. Видишь, везде папины детали, а мне надо снять пальто. Я приберусь, соберу ее кроватку и положу твою сестричку туда, - ответила я.

- Папа сказал, что она не моя сестричка! Папа сказал, что она плохая!

Витя затопал ногами и разрыдался. Я взяла его на руки, села на кровать, где лежала Инночка, и заплакала. Витя замолчал, первые несколько секунд изумленно смотрел на меня, потом зарыдал еще горше. Я гладила непокорные, торчащие «ежиком» волосы сына и без конца повторяла: «Все будет хорошо, сынок. Успокойся. Не плачь. Все образуется». Витя, всхлипывая, обнимал меня одной рукой, а другой пытался развязать бинт, которым был замотан сверток, звавшийся Инночкой – красные ленточки Павел так и не купил… Малышка тихонько посапывала.

- Какой маленький носик! - засмеялся Витя. - Мам, почему папа сказал, что она плохая?

Через час зашла Марья, живущая на втором этаже.

- Где Павел? Ох, что ж ты творишь, Алла! Люди засмеют тебя, муж бросит. Сказала бы всем, что ребенок в родах умер. Дарья-то молчала бы!

Дарья Петровна, одинокая, бездетная, была маминой подругой, и я выросла практически у нее на глазах. После смерти мамы она продолжала опекать меня, давала советы, как жить дальше. Я с детства настолько привыкла молча выслушивать ее наставления, но потом все равно поступать так, как считала нужным, что практически не обращала на ее советы внимания. Просто по-своему любила ее, давая выговориться. Я вздохнула и, завинчивая последний шуруп (старенькая Витина кроватка была почти готова), сказала:

- Мань, поставь чайник, пожалуйста.

- Алла! Да что ж это такое, а?

Марья подошла к Инночке, которая уже проснулась и недовольно пыталась вынуть ручки из туго запеленатого байкового одеяльца. Витя сидел рядом и смотрел на сестренку. Подняв глаза, он спросил:

- Теть Мань, тебе она тоже не нравится? И папа сказал, что она плохая. Она играть не умеет, да?

- Ох, Господи! Да что же ты творишь, Аллочка! Зачем всем жизнь-то ломаешь?

- Мань, иди домой. – Положив отвертку, я подошла и взяла на руки дочь. – Я устала, и ребенка кормить пора.

- Ты что же это, выгоняешь меня? Ты что?

Марья, широко раскрыв глаза, смотрела на меня с обидой и недоумением. Я, не обращая на нее внимания, расстегнула халат и стала кормить дочь. Инночка радостно схватила грудь и, зажмурившись от удовольствия, начала есть. Марья, постояла еще минуту, покачала головой и молча ушла.

Дарья Петровна зашла через неделю, осмотрела Инночку и грустно вздохнула:

- Как знаешь, Алла. Как знаешь….

Потрепав по голове Витюшу, с интересом изучающего какую-то отцовскую книгу, она добавила:

- Ты девочку-то окрести, Алла, окрести. Сердечко у нее слабенькое. Давай вот прямо завтра, в субботу, и пойдем.

- Зачем, Дарья Петровна? - недоумевала я. - Виктора не крестили, и сама я некрещеная.

- Крестили мы тебя, Алла, трех месяцев тебе еще не было!

- Ну, крестили. Разве жизнь у меня легче от этого стала? - с горечью вздохнула я.

- Стала легче, Аллочка, стала, детка. - Дарья Петровна обняла меня. - Ты ведь болела сильно – как родилась, не ела почти ничего, от молока материнского отказалась, козьим тебя вскармливали, а ты срыгивала все время, в весе не набирала. Я уж думала, не выживешь, а бабка моя, еще живая была, подсказала: «Окрестите ребенка-то». Мы с матерью твоей от безысходности – хуже не будет – понесли тебя в храм. А окрестили, ты как заново родилась: кушать начала, здоровенькая и кругленькая стала.

- Хорошо, - вздохнув, я пожала плечами.

В городке у нас было два храма. Тот, который у реки, разрушенный, стоял в отдалении, глядя пустыми глазницами выбитых окон на заброшенное кладбище, у деревушки. Эта деревня, прилепившаяся к городу несколько столетий назад, по-моему, давно стала его неотъемлемой частью. Другая церковь, действующая, находилась в противоположной, северной части города, на самой окраине. Она стояла на холме, возвышаясь, окруженная старыми деревьями и крест ее был виден почти отовсюду, призывая нас задуматься о наших душах, о наших жизнях, о нашем спасении…

Но я в то время не думала ни о чем – просто хотелось жить, растить детей. В храме я не бывала – только несколько раз в год приходила на кладбище, располагавшееся рядом с церковью, где были похоронены мать, отец, тетка…

На другой день я, старательно закутав дочь – день был морозный - отвела Витюшу к Марье, пусть с Геной поиграют. И пошла в церковь, где уже ждала меня Дарья Петровна, вызвавшаяся быть крестной.

В церкви было как-то светло и празднично. Золотоволосый молодой священник окрестил Инночку, зачем-то дав ей другое имя – Ирина. И я почувствовала какую-то необъяснимую радость и покой в душе.

- Я призываю на Вашу семью Божие Благословение, - сказал он мне уже после крестин, когда я на скамейке заворачивала дочь.

- Спасибо, - ответила я, не зная, что сказать, и мы с Дарьей Петровной вышли из церкви. Домой я пришла умиротворенная, буря чувств, бушевавшая внутри меня, куда-то исчезла, и в душе поселился покой.

Пророчества Марьи и Дарьи Петровны сбылись: через четыре месяца мой Павел, непьющий и некурящий, с которым мы жили дружно, без ссор и споров, все-таки ушел к Зинаиде, парикмахерше, и практически не навещал нас, только брал иногда Витю, катал на «Запорожце», а к вечеру привозил. На дочь даже не смотрел, и ею не интересовался. «Не моя», и все…

Марья, подруга, все-таки смирилась с тем, что я не отказалась от Инночки, и по-своему привязалась к ней. Часто заходила ко мне и подолгу сидела, глядя на девочку:

- Глянь, какая спокойная! Вот как ни приду – все молчит, не плачет! Ангел!

Я лишь молча улыбалась в ответ. Инна и вправду была спокойной: ела, спала или просто лежала, глядя по сторонам. Витюша, так и не поняв, почему сестренка была «плохой», тоже тянулся к малышке: то катал ее в коляске, то тряс машинками перед крошечным личиком, то показывал книжки.

- Не кусай книгу, Инна, ее читать надо! - строгим голосом говорил сестренке старший брат.

- А ты почитай ей, - предлагала я Вите.

И он садился, читал по слогам, а Инна внимательно слушала, широко распахнув глаза. Это было любимое занятие моих детей. Витя, выучивший все буквы еще в четырехлетнем возрасте, любил читать, Инна же обожала слушать.

А люди и впрямь не давали проходу. Все так и норовили взглянуть на Инну, обсудить, осудить, укорить меня… Я не знала, куда деваться от этих взглядов, советов, и сплетен, как паутина оплетающих всех в нашем маленьком городке, где все друг друга знают, где ты, как на ладони.

Когда Витюша пошел в школу, Инночка, на удивление врачей, почти ничем не отличалась от малышей ее возраста, уже немного разговаривала и научилась пользоваться туалетом. Жили мы впроголодь, денег не было даже на самое необходимое, и я вернулась работать поваром в детский сад, куда ходил Витя, а Инна пошла в ясельную группу. На первом родительском собрании разразился скандал. Возмущению родителей не было предела – их дети в одной группе с дебилом! Я попыталась объяснить, что моя дочь не агрессивна, но мне это не удалось. Первые три месяца пребывания в саду были для нас с Инной очень тяжелыми. Я часто плакала на кухне, и если бы не поддержка заведующей, всегда относившейся ко мне благосклонно, ни я, ни Инночка в детском саду бы не остались.

Вернувшись на работу, я будто бы вышла из спячки, очнулась от предательства Павла, обрела, наконец, покой. Появились какие-то деньги, исчезли проблемы с едой: хлеб, молоко, а порой и мясо я приносила Витюше из садика. Иногда перепадало и Марье, которая в свою очередь, выручала меня: ее сын, Гена, учился в одном классе с моим Витей, был на две головы выше его и все Генкины рубашки, пальто и даже школьный костюм донашивал Виктор.

Жизнь текла, время летело. Я привыкла к косым взглядам, упрекам и оскорблениям, научилась не обращать внимания на презрительные усмешки - они стали частью моей жизни, как солнечный свет, как снег зимой, как роса на летнем лугу …

Первые полтора года Инночка почти не выделялась из группы детишек, гуляющих на площадке сада. Просто более спокойная, молчаливая, с курносым носиком-пуговкой, миндалевидными глазами и круглым лобиком - она напоминала маленькую фарфоровую куклу. Однако уже год спустя ей стало доставаться от ребятишек - вероятно, родители убедили своих малышей, что Инна не такая, как все. К тому же моя девочка была совершенно беззащитна. Она никогда не давала сдачи, никого не обижала и не обижалась. Не успевали у Инны высохнуть слезки, как она вновь улыбалась своим обидчикам.

Мне было до боли жаль мою малышку, и я уговорила заведующую оставить ее в младшей группе, где детишки были менее агрессивны, еще на год, тем более, что Инна была чрезвычайно маленькой, хрупкого телосложения. Через год история повторилась: подросшие малыши стали издеваться над Инночкой, я вновь слезно умоляла заведующую оставить Инну в младшей группе еще… Так, год за годом, моя дочь провела в младшей группе шесть лет своей жизни, помогая воспитателям одевать малышей, убирать за ними игрушки. Все полюбили мою девочку, ласковую, безотказную и спокойную, но дальше оставаться в детском саду было уже невозможно.

Я устроилась уборщицей в школу, где учился Витя, а Инна, которой к тому времени исполнилось восемь лет, пошла в первый класс. Первого сентября, на линейке, все не спускали глаз с Инночки, а она стояла и улыбалась, ничего не замечая: ни злых взглядов, ни осуждающе сомкнутых, уголками вниз, губ, ни презрительных слов. Или замечала, но не могла ответить: не было в ней ни агрессии, ни презрения, ни злости, не было совсем, даже в зачаточном состоянии… Я с болью в душе понимала, что моя дочь – идеальная мишень для злых, бессовестных людей, любящих издеваться над более беззащитными.

С чем только мне не пришлось столкнуться в школе! Если в детском саду, в последние годы пребывания в нем, к Инночке родители малышей, видящие, что Инна помогает и заботится о них, относились хорошо, то в школе все было иначе. С учительницей я договорилась, что Инна на перемене будет сидеть в классе, но дети и там «доставали» ее – забегали в класс, обзывали. Но так, как на все слова Инна реагировала неизменной молчаливой улыбкой, ребята стали бить ее, обливать водой, портить тетради и учебники.

Однажды в конце зимы, уже перед весенними каникулами, учительница после звонка на урок вызвала меня в класс. Инна сидела, ее школьное платье было залито чем-то темным. Я сообразила, что это кровь, только когда увидела, что она вытирает нос. Схватив дочь на руки, я побежала к медсестре. Осмотрев ее, медсестра отправила Инну в больницу с подозрением на сотрясение мозга. Диагноз подтвердился, Инночка провела в больнице две недели. Никто из детей не признался в содеянном.

После этого случая я забрала из школы мою девочку, хотя мне было обидно, ведь Инна неплохо читала и, как мне казалось, ненамного отставала в развитии от сверстников. Но, к сожалению, через несколько лет я поняла, что Инна учиться не сможет, – ее сознание, все ее существо оставалось на уровне семи-восьмилетнего ребенка.

Я (деваться мне было некуда) работала в школе уборщицей. Правда, через год мне повезло, повар ушла в декрет, и я начала работать по специальности - поваром в школьной столовой. Инну я брала с собой на работу, она тихо сидела на стуле, с улыбкой глядя на меня, или помогала: чистила картошку и лук.

Летом мы всей семьей – я, Витя и Инночка - возились на небольшом участке, в получасе ходьбы от дома. Пропалывали картошку, собирали смородину. Инна очень любила это место. Могла часами сидеть, тихо разговаривая с какой-нибудь травинкой или жучком. Не было ни мгновенья в жизни, чтобы я пожалела о том, что тогда, в роддоме, не отказалась от нее. Павла я любить не переставала, в какой-то мере я понимала его. Трудно жить с тяжелой ношей, грузом презрения окружающих. Он не выдержал, он просто не выдержал. А я выдержала, оказалась сильнее - вот и все. Прости, любимый. Прости, что я не смогла отказаться от нашей девочки…

Шли дни, недели, годы… Каждый новый день был похож на предыдущий. Осенью, зимой и весной – работа; летом – огород. И, конечно же, дети. Я занималась с Инной: учила ее читать, писать, пыталась изо всех сил сделать мою дочь более самостоятельной. Вите же я уделяла гораздо меньше времени, так как на фоне Инночки он казался мне беспроблемным ребенком: учился неплохо, был самостоятелен, много читал. После окончания школы сын, так и не определившись, куда пойти учиться, потерял целый год. В основном сидел дома, читал, учился играть на гитаре по какому-то учебнику, который нашел в библиотеке, а потом ушел в армию.

Два года пролетели незаметно. Я скучала по Вите, по хоть и редким, но шумным мальчишеским посиделкам в нашей тесной однокомнатной квартире, по его бренчанию на гитаре и неизменно, по привычке, вечерами жарила ему картошку. Жареную картошку Виктор обожал, как и его отец. Павла я видела редко. Виктор, повзрослев, стал сам ездить к нему, на другой конец города. Я не препятствовала, просто радовалась, что Павел любит нашего сына. Детей Зинаида ему так и не родила, они даже не расписывались.

За два года, пока Виктор был в армии, Павла я видела лишь однажды, в универмаге – он покупал что-то в отделе сантехники. Нас вроде бы даже и не заметил…

Весной вернулся Виктор, начались проблемы. Я настаивала, чтобы он шел учиться, а Витя вместо этого устроился работать на мебельную фабрику.

- Сынок, определись хоть куда-нибудь! В трех часах езды техникум есть, или в столицу поезжай! - каждый вечер уговаривала я Виктора.

- Мать, отстань. - Витя, лежа на диване и бренча на гитаре, отвечал неохотно и односложно, казалось, что-то обдумывая.

А Инночка, которая, как обычно, каждый вечер, в пять часов, перед приходом Виктора с работы, чистила ему картошку на ужин, сидела и с любовью смотрела на брата.

Причину задумчивости сына я поняла через пару месяцев, когда он сообщил мне, что переезжает жить к Оксане, дочери директора фабрики. Оксана, круглолицая крашеная блондинка, двадцативосьмилетняя, разведенная и нигде не работавшая, «обхаживала» Виктора недолго – много ли надо парню после армии?

- Как знаешь, сынок, - пожала я плечами, - только все-таки без профессии ты не проживешь, станешь Оксане неинтересен, и самому жить скучно будет. Господи, в кого ты пошел! Отец твой ни минуты без дела не сидел! - вырвалось у меня.

- А ты, образованная, не очень-то ему и нужна, - бросил Виктор.

И тут же, словно спохватившись, обнял меня и прошептал:

- Мам… прости.

Я выскользнула и, отвернувшись, чтобы сын не увидел, как скривились мои губы и хлынули слезы, принялась складывать его вещи: брюки, рубашки, носки.

- Сынок, гитару в пакет положи. Дождь ведь, намокнет, - сказала я нарочито бодрым голосом.

- Ма, не волнуйся, не успеет. Оксана на машине подъедет. О! Кажется, это она сигналит! – Витя чмокнул меня, быстро схватил сумки, гитару и выбежал за дверь, помахав сестре на прощанье.

Инна, улыбаясь, что-то рисовала. Слова сына будто бы застряли у меня в душе. На секунду мне показалось, что время остановилось. Я вспомнила, как Павел впервые не пришел ночевать, и вдруг ощутила ласковое прикосновение – Инна тихонько подошла ко мне и протянула рисунок – на нем почему-то оказался изображен тот самый транзистор, который лежал разобранный на диване в тот день, когда мы с Инной вернулись из роддома…

17.06.2009

Октябрь 2008. Статья в газете “Слово”

Рубрика: Статьи и интервью — admin @ 14:52

http://gazeta-slovo.ru/content/view/585/

Елена Живова: откровения в образах и красках

17.10.2008
Имя Елены Живовой хорошо известно: её яркие, декоративные, сверкающие мозаикой солнечных красок натюрморты и пейзажи уже много лет привлекают внимание на самых представительных и авторитетных выставках. Она художник — мастер современной эпохи и естественным порядком пришла именно в те творческие союзы, которые объединяют Художников пишущих кровью сердца и совести. Мастеров, способных не только кормиться капризным вдохновением, но и в случае необходимости кормить это вдохновение, не испытывая каких-либо комплексов ни перед собой, ни перед коллегами по творчеству, ибо здесь все так делают или, по крайней мере, психологически готовы к этому.

Это Союз дизайнеров Москвы, Международный художественный фонд и Творческий союз художников, объединяющие служителей Музы красок потому, что они, как Бродский — поэт, — художники. Потому что образы и краски сопутствуют им, преследуют их и подчиняют их своей капризной воле…
На первых её выставках была представлена графика. И лишь потом круг расширяется — и вот солнечные, Матиссовские краски освещают выставочный зал. Имя великого француза — подателя радости мы упомянули не случайно: палитра и способ письма Елены, подход к произведению созвучны именно его творчеству при всей индивидуальности, самостоятельности и неповторимости изобразительного языка московского художника — нашей современницы. Елена выбирает чистые и интенсивные спектральные цвета; для повышения силы и гибкости тона используются большие мозаичные пласты краски, накладываемые на холст мастихином. Плоская обширная поверхность, глянцево блестящая и отграниченная краевым рельефом от аналогичного мазка другого тона, переливается виртуальными тонкими оттенками цвета за счет отражений и бликов и легкой вогнутости, заданной формой кромки инструмента. Этот эффект роднит её технику с редким искусством настоящей горячей энкаустики — письма расплавленным окрашенным воском, где неизбежно образуется мозаика почти не взаимоперемешивающихся рельефных мазков, из которых и складывается призрачно мерцающая то изображением, то калейдоскопическим узором фантастическая картина. Как и пунический воск египетских лучших файюмских портретов, масляные краски Живовой живут на картине, как мириады муравьев на поверхности муравейника, не уступая в своих необычных свойствах новомодному акрилу, за который их часто и принимают (из более близких аналогий можно назвать, к сожалению, исключительно сложную и потому малоизвестную новую энкаустику династии художников Хвостенко, с манерой письма которых в силу обусловленности технологией у Живовой много общего). Использование неразбавленных красок позволяет Елене в отличие от большинства тех коллег по цеху из прошлого и настоящего, которые не пользуются импрессионистским в тенденции неформализованным корпусным мазком, работать на пленэре, по живым наблюдениям за быстротекущими переходами света и цвета и их мгновенными вспышками. Каким же чувством цвета и гармонии нужно обладать, чтобы непрерывные цветовые отношения и переходы преобразовывать в мозаику нескольких тонов! Пленэрная установка художника берет начало от первых её ученических работ — пейзажей, написанных ещё в традиционных немозаичных техниках. Трепетные берёзки оранжево-розовым весенним утром из далёкого 1987 года уже тогда обещали ей большое будущее; их преемниками стали закатные марины матовыми темперами; но в этом пространстве работали слишком многие. В чём же отличие от других картин Елены Живовой? Почему они узнаваемы с первого же мимолетного взгляда, который больше не отвести от чудесных холстов! Новая техника родилась внезапно и открыла ей путь в большое искусство. Правда, с пейзажем пришлось не то чтобы проститься, — переосмыслить подход: крупномозаичность техники и недоступность в ней лессировок и непрерывных тональных переходов ориентировали на отказ от большого, наполненного множеством объектов пространства природы и ограничение искусственным конечнопредметным пространством натюрморта. Пейзаж, естественно, остался, но стал экспозицией-выборкой небольшого исполинского натюрморта — из нескольких деревьев, облаков, рощиц, фонарного столба с часами, расставленных на неоглядном «столе» поля, города или простора. А вот натюрморт стал доминирующим жанром и вобрал в себя всё: и пейзаж и даже портрет в интерьере, где «расставлены», например, собрат-художник и его тут же создаваемый автопортрет («Художник А.П.Куценко на фоне своего автопортрета»). «Поставлен» может быть и такой натюрморт, как «Лесная дорога в Пущино» — темные ленты скал-деревьев, едва заметная тропинка между ними и сверкающий бледно-лимонный треугольник послегрозового неба.
И, естественно, основной массив её картин — это натюрморты: букеты цветов, прежде всего пейзажномасштабных подсолнухов, бутылки, фрукты, чаще всего огромные арбузы и дыни.
Критерием мастерства и экзаменом на звание мастера являются работы, обращающиеся на своем визуальном языке к образам иных органов чувств. Немногим удается написать красками шум, вкус или запах! Ещё в советские времена Евгению Рейхцауму, как некогда передвижнику Васильеву, довелось написать японским солнечным летом влажную зимнюю туманную оттепель — кажущуюся заснеженной тяжелым ноздреватым оседающим снегом крышу дворца в Киото (ну почему тогда в продаже были только комплекты для мгновенного «Полароида», а где сегодня эта небольшая фанерка!?). В 1993 году художник, бежавший из Баку на Малую Грузинскую, Анатолий Бузаев в мирной подмосковной тиши у спокойно открытого мансардного окна написал ультрамарином едва слышный ласковый «Шум ночного дождя». Елена Живова долго искала образ одного из своих «арбузов», так долго, что ему это надоело, — и он протух; так хулигански она и назвала этот натюрморт — «Натюрморт с тухлым арбузом», и он действительно таков, маленький бриллиант в коллекции её работ!
Натюрморты и натюрмортно решённые картины иных жанров активно используют ещё один матиссовский инструмент в создании образа: подмену цвета, замену естественного цветового образа на перепутанные, контрастные, выразительные цвета, далеко не случайные и становящиеся символическими. Мы не сразу замечаем сдвиг цветовой гаммы в иных цветах и арбузах — иногда Елене приходится самой обращать на это внимание названием: «Синий арбуз», «Натюрморт с фиолетовой дыней» — здесь задорность свежего письма и остальных цветовых решений настолько веселы, что становится понятно: Елена Живова являет собой художника, склонного к светлому восприятию Мира. На выставках привлекает внимание очаровательная «Зеленая» — девичья фигурка в море на просвет ослепительным утренним солнцем. Формально это должен быть контрастный силуэт с ореолами — здесь перед нами живая и трепетная, сама светоносная и именно молодая девушка, которой жизнь улыбается и у которой все впереди.
Замены цвета в ранних картинах оказались всего лишь школой для будущей ответственной живописи. Сине-фиолетовое смещение тона радостно, живо прописанных объектов позволит впоследствии писать гимн жизни в тональной области смерти, лиловой, холодной, сине-фиолетовой, — какое еще торжество жизни Вам нужно?!
Божий дар немногим художникам — искусство абстрактной графики, поющей линии, самоценной и самодостаточной и изобразительной самой по себе. Этим даром владел Пушкин, не только сюжеты, но и виньетки и росчерки которого достойны самостоятельных выставок и публикаций; угловатая в жизни Анна Ахматова вдохновила на такую линию в своем портрете беспутного, но тем не менее гениального Модильяни; такие линии, не глядя, проводил в бессмертие Анатолий Зверев; парадоксальным образом наш современник Сергей Лосев, видящий мир безграничным волновым полем трепещущего бликами и переливами света, какой-то интуицией переворачивает это поле в дискретные волноподобные и столь же выразительные линии балетных па… . Здесь находится ещё одна и совершенно самостоятельная сфера творчества Елены — это графика, где произвольно льющиеся или скачущие, рвущиеся линии сплетаются в нечто каллиграфически или символически осмысленное, в диковинные арабески, в которых иногда просверкивают воспринимаемые нашим европейским, ренессансно-испорченным зрением узнаваемые графические образы. Термин «арабески» — тексты арабским письмом, трансформированные в гармоническое, орнаментальное инобытие смысла, — за пределами узкого круга востоковедов ассоциируется с гоголевским его переосмыслением как маленьких реалистических миниатюр; чтобы сохранить загадочность возникновения смысла в сплетении линий, сама Елена стала называть их таинственным неологизмом наукообразного происхождения ДИСОПЛАСМАГОРИЯ, который интуитивно отображает прообраз графических откровений Елены Живовой, — недаром чудесные эти каллиграфемы с удовольствием вешают на стены и медитируют перед ними почитатели этого ее таланта.
От законов настоящего искусства не уйдешь, каким бы новатором ты ни был; можно найти свою реализацию того, из чего вырастает художественный образ, но отправной пункт, созерцание узнаваемого, как оно попадает в наш глаз, необходим. На почётном месте в квартире художника висят два роскошных «акварельных» этюда: храм Христа Спасителя и старый московский дворик, только акварель на пару Елена заменила своим ноу-хау — отмывкой цветными тушами, по-европейски трактованному образу и подобию той техники, которой дальневосточные мастера создают свой фантастический в восточно-аксонометрической реальности мир. Этюд реалистический, перспективный, полутоновый необходимо появляется в творчестве, даже если не как отправной пункт, набросок, а как завершающая стадия — здесь мозаичного — синтеза образа.
Всё это — радостный и светлый творческий путь Елены Живовой — молодого и жизерадостного, озорного художника, не стесняющегося смотреть со своего официального буклета через очки из кружочков плода киви и с эйнштейновски высунутым языком (гегелевское: тезис — язык Эйнштейна; антитезис — язык Ивана Полозкова, забытого политического деятеля 1991 года, тоже отметившегося по этой языческой части; синтез — то, что сделала Елена, и четвертому языку не бывать!). Путь этот отмечен признанием и выставками, быстро набравшимися числом до 35 и четырьмя из них — ещё и персональными; коллекционеры вообще-то толпятся и у её картин, и графических листов, и в её мастерской, торопясь унести свою часть желанной добычи московской Матиссы.

Павел ДЕЙНЕКА,
Лев САФОНКИН.

Рубрика: Статьи и интервью — admin @ 14:28

08.06.2009

Рубрика: Разное — admin @ 15:39

Рубрика: Разное — admin @ 09:05

06.06.2009

Рубрика: Разное — admin @ 20:09

25.05.2009

Рубрика: У песочницы. — admin @ 21:07

20.05.2009

Сон гинеколога. Отрывки.

***

Илья.

Ильюша Душенькин был самым невысоким в классе. И не только среди мальчиков: он вообще был меньше всех. Меньше мальчиков и меньше девочек. Кроме того, Илья был честен и бескорыстно добр. Наверное, поэтому за ним прочно закрепилась кличка «Ильюшенька-душенька».
Сказать, что Илья не переживал из-за своей низкорослости и смешной фамилии – это не сказать ничего. Переживал, да еще как! Но Илья был натурой деятельной. Справедливо рассудив, что слезами горю не поможешь, Илья со второго класса пошел в детскую спортивную секцию.
К своему великому сожалению, результатов от бесконечных тренировок Илья не видел – расти он не начал. Лишь однажды, будучи уже в пятом классе, неожиданно выяснил для себя, что тренировался не зря. Мальчуган из параллельного класса, бойкий Леня Кусков, получивший двойку по городской контрольной, и от этого, видимо, пребывавший не в духе, саданул Илью по голове ранцем. Реакция Илью была неожиданной для него самого. Леня, на три головы выше Ильи, получил апперкот, упал на снег и, таращась от неожиданности, спросил:
- Ты чего? Сдурел?
- Не лезь ко мне. У меня шапка новая. Что, не видишь? – спросил Илья.
Дурацкую кроличью шапку-ушанку, подаренную мамой в прошлом месяце на День Рождения, Илья невзлюбил сразу. Но огорчать маму, которая копила деньги на подарок единственному сыну, не хотел: послушно одевал шапку каждое утро, идя в школу.
С тех пор Илью никто не трогал.
До седьмого класса Илья смиренно сносил издевательства, а потом вдруг, за каких-то полтора года, превратился в Илью – Муромца: стал самым высоким в классе.
Как-то у учительницы по физике пропала ее любимая, подаренная покойным мужем, авторучка. Ольга Павловна так безутешно плакала, что Илья, не долго думая, решил разобраться в случившемся.
Дело выглядело в его глазах настолько простым, что Илья, подумав логически, отпросился с урока «в туалет» и через 10 минут торжественно вручил пропажу Ольге Павловне.
- Как же ты нашел ее? – спросила она, вытирая слезы с покрасневшего носа и с восторгом глядя на мальчика.
- Петренко из 6 «А» любит все мелкое. Авторучки постоянно дома забывает, просит запасные у всех, и разбирает их на уроках, как маньяк. Вечно из его карманов что-то сыпется. К тому же, он у девчонок заколки таскает. И по мелочи ворует – это тоже все знают, директор с ним даже беседовала. Их класс как раз сейчас на физкультуре, я зашел в раздевалку, проверил его карманы, и точно. Нашел, - пожал плечами Илья.
С тех пор Илью называли не иначе, как «мент».
Школьные хулиганы его не любили, даже побаивались. Илье же было безразлично, как к нему относились: он был таким, какой есть. Был самим собой. Не старался казаться лучше, не искал ни уважения, ни поклонения.
Блестяще, с золотой медалью окончив школу, Илья, не долго думая, поступил в юридический: к кличке «мент» он привык – она не угнетала его так, как «Ильюшенька-душенька».
22 сентября 2009 года. 20:53.
Илья сидел за столом, глядя в компьютер покрасневшими глазами. Убийство. Убийство, но ничего не ясно. Ни одной зацепки.
«Глинская Лариса Федоровна, 1967 года рождения. Место рождения – город Москва. Адрес: Малая Волокитинская, дом 24, строение 2, квартира 8. Место работы: женская консультация №4. Профессия: акушер – гинеколог.Найдена мертвой 15 сентября 2009 года, в 21:40.»
Убита по дороге домой, шла с работы, мимо старых ржавых гаражей.
Вспомнив разговор с Палычем, судебным паталогоанатомом, Илья совсем загрустил: никаких зацепок!
Лариса Федоровна была банально задушена. Дешевыми капроновыми колготами, коих продается бесчисленное количество на рынках типа Черкизовского, и на «развалах» у каждой станции метро.
Раздался вой сирены – жена Ильи, Светлана, которая вечно «пилила» мужа за то, что он никогда не бывает дома, издевательски установила ему на мобильный телефон этот звонок – сирену.
Илья воспринял это спокойно. Вернее, ему было безразлично, какой у него звонок – он, похоже, даже этого не заметил…
Взяв трубку, Илья вздохнул. Светлана.
- Привет, Светик.
- Лапуль, ты скоро? Мы с Геником котлет нажарили, - спросила Света, как всегда, обиженным голосом.
Илья, сглотнув (знает, ох знает, жена, чем заманить мужа), сказал:
- Сейчас выезжаю.
Была у Ильи единственная слабость – он любил поесть. Хорошо поесть, плотно – именно тогда у него, как он выражался, «начинал варить котелок».
- Знаю я твое «сейчас». Давай скорее, а то Геник все слопает! – предупредила Света.
Девятилетний Геннадий был настоящим сыном своего отца – он очень любил поесть. Но, к сожалению, пока еда в прок ему не шла: как и папа, Гена был самым маленьким в классе.
Нажав «отбой», Илья, взглянув на часы в телефоне, удивился: почти девять вечера!
Уже подводя курсор мыши к «завершению сеанса», он услышал сигнал: пришло письмо.
Обреченно вздохнув, Илья открыл его.
- Длинное, зараза… а дома котлеты, - тихо сказал он, и добавил:
- Ну, ничего. Я тебя распечатаю, а дома прочитаю. После ужина.

22 сентября 2009 года. 22:40.
Плотно поев, Илья открыл папку, пока Светлана убежала секретничать по телефону со своей лучшей подругой Кариной, у которой почему-то никак не складывалась личная жизнь. Опять у нее что-то случилось? Ох, эти женщины… а у этой, Людмилы Федоровны, что произошло, интересно? Кто ее убил, почему?
Илья был настоящим профессионалом, чемпионом по раскрытию самых сложных дел - именно потому, что ни на секунду не забывал о работе: все думал, думал, искал ответы. Искал везде. В воздухе. В осенней листве. В музыке. В тех же котлетах…
Котлеты. Хорошие были котлеты. Наверное, фарш Светлана купила свежий. Фарш. Фарш… Что-то кто-то, кажется, говорил про фарш…
Илья, открыв распечатанное письмо, задумчиво почесал подбородок.
Писал его коллега, из Саровска. Сегодня утром у них был обнаружен труп женщины. Задушенной колготами. Женщина работала в больнице. В гинекологическом отделении. Акушером-гинекологом.
В кухню влетела Света и обняла Илью:
- Лапуль, кажется, Каринка выходит замуж!
- Светуль, кажется, у меня серия, - ответил Илья, глядя на пустую тарелку, где еще недавно лежали вкусные котлеты. Из свежего фарша.

***

Я

«Блин, да что ж это за жизнь!» - Лялька( по паспорту Ольга, моя законная супруга), затянувшись в последний раз, со злостью вдавила недокуренную сигарету в кучу бычков, которыми была забита пепельница – белоснежная, перламутровая, похожая на раскрывшуюся лилию.

«А что я могу сделать», - вяло пожал я плечами и взял зажигалку. Лялька, выхватив у меня только что закуренную сигарету, вскочила, выдернула свой вечно заряжающийся старенький мобильник из зарядного устройства с такой силой, что, наверное, вся розетка, да и вообще проводка старой пятиэтажки, на последнем этаже которой мы снимали квартиру, чуть не выскочила из стены. «Как меня все достало!» - она хлопнула замусоленной кухонной дверью так, что задребезжало треснутое когда-то стекло. «Пойдем, сладкая, вот так… одеваем шапочку…» - донеслось из комнаты.

«Снова к маме собралась. Обиделась. Ну и фиг с ней, хоть высплюсь», - подумал я, зевнув. В пачке не было ни одной сигареты.

Лялька собиралась преувеличенно громко – видно надеясь, что я помогу вытащить на улицу коляску. «Не угадала», - подумал я и, на ходу стягивая футболку, пошел в ванную. В ванной был хронический срач, впрочем, как и на кухне, как и в единственной комнате нашей съемной квартиры. Я бросил пропотевшую футболку на пол, в кучу описанных Алинкой пеленок, Лялькиных стрингов, полотенец и другого барахла и включил душ. Восемьдесят процентов воды полилось не из лейки, а из шланга, который я все время забывал починить. Эх, давно надо бы купить новый, но денег нет… Я настроил душ так, чтобы струя из дырки плотным потоком была направлена на меня и, сквозь шум воды, услышал: «Козел!», сопровождаемое отнюдь не слабым ударом в дверь. Понятно, за что – я не помог спустить с пятого этажа легкую прогулочную коляску. «Ничего, не сломается», - я зевнул и открыл пластиковую крышку «Хэд энд Шолдерс». Шампуня не было. Намыливая голову крохотным засаленным куском мыла, я понимал, что Лялька, наверное, в чем-то права.

Безденежье задалбливало. Денег не было ни на что. Ни на сигареты. Ни на памперсы. Ни на новые джинсы. Ни на жратву. Ни на «Фейри». Да и посуды у нас толком не было.

Мы с Лялькой поженились полтора года назад. Что меня дернуло связаться с восемнадцатилетней веселой (постоянно рот до ушей) невысокой девчушкой с роскошным бюстом? Не знаю. Ответа на этот вопрос у меня нет. Сначала вроде все было хорошо – я как раз закончил институт и, что называется, «отрывался», упиваясь свободой и собственной взрослостью. Ведь ни к кому не относятся так уважительно – подобострастно, как к врачам, от которых зависит не только здоровье, но порой и жизнь. С Лялькой же, напротив, я чувствовал себя юным и безбашенным – таким, как, наверное, ни с кем и никогда. Мы бродили по старому парку до четырех утра, без конца болтали и курили, каждые полчаса бегали к круглосуточному магазинчику за новой порцией пива. Лялькины друзья и подруги тусовались в глубине парка, на веранде, у старых сломанных каруселей. На веранде было хорошо даже в дождь – кусок крыши у стены держался прочно, и всегда, даже в самый сильный ливень было сухо и как-то по-особенному уютно. С Лялькой и ее компанией мы познакомились случайно – шли как-то с братом, спорили и вдруг неожиданно хлынул дождь. Зонтиков у нас не было, разговор был неокончен, пиво не допито – в общем, по домам было идти рано и мы побежали к веранде (быстро, пока сигареты не намокли). Веранда оказалась занята – две симпатичные девчонки сидели на большом бревне и рассматривали картинки в мобильном телефоне. Увидев нас, они обрадовались и попросили поделиться сигаретами. Потом – пивом. Дождь полил сильнее и почему-то в нашу сторону, поэтому нам пришлось прижаться к самой стене, куда не попадали капли. Так мы и стояли вчетвером, прислонившись, друг к другу – вспотевшие от неожиданно жаркого денька «бабьего лета», немного промокшие.… Потом дождь кончился, мы с Митькой уже не помнили, о чем спорили, и продолжали стоять вместе с девушками, болтая ни о чем… Я забыл о завтрашнем дежурстве, о том, что у мамы сегодня День Рождения и надо бы вообще-то позвонить ей и поздравить. Я стоял и прижимался к черной Лялькиной маечке с дурацким розовым улыбающимся черепом. Майка была немного залита чем-то сладким и давно высохшим, наверное, соком. Тогда меня это умилило…

Ближе к вечеру подтянулась компания Ляльки – трое ребят и две девчонки, с двумя гитарами и бутылкой дешевого вина. Митяй, потусовавшись еще часок, отправился к жене, которая уже «закидала» его смсками, а я остался. В тот вечер, да и во все остальные, я был спонсором – Санек, один из ребят, несколько раз бегал за пивом, сжимая в потном кулаке мои честно заработанные десятирублевки. Я слушал песни «Наутилуса» и «Агаты Кристи», курил, тискал Ляльку и чувствовал себя абсолютно счастливым и беззаботным.

То утро я встретил дома у Ляльки. Проснулся от запаха сигарет. Лялька сидела и курила рядом со мной в постели, подложив под спину две подушки. Пепел падал на пододеяльник и я машинально воскликнул: «Осторожно!» «А, забей!» - Лялька встала, взяла пододеяльник и, стряхнув пепел прямо на пол, вновь улеглась рядом.

***

У Алинки четвертый день температура под сорок, а эти курицы не могли вызвать скорую! Участковый педиатр не понимает ни черта! Явно – воспаление легких! Дыхание учащенное, синюшный носогубный треугольник, ребенок кашляет кровью и весь в поту - я не понимал, почему сразу не направили на рентген, как можно было довести ребенка до пневмонии? Сжимая в руках маленькое горячее тельце, я качал дочь. Она тихо плакала, даже не плакала, а обессилено стонала. Я осторожно сел в старое продавленное кресло, положил задремавшую Алину себе на грудь, стянул с кровати плед и укрыл ее. Из-за двери показалась теща, я махнул ей рукой, как отмахиваются от назойливой мухи и она, тихо поставив на стол бутылочку с чаем, ушла, закрыв дверь. Качая дочь, я не заметил, как уснул сам…

***

Какая радость, что получилось устроить Алинку в садик! Какая удача! Одной рукой я держал ускользающую Алинкину ладошку, в другой нес пакет с запасными колготками, пеленкой и новыми белыми туфельками (для того, чтобы ходить в группе). Я открыл дверь и почему-то стал спускаться вниз, по серой холодной лестнице, держа Алинку за руку. Алина хныкала и упиралась. «Ну не плачь, малышка! Всем детям сначала не нравится в садике, потом привыкнешь!» - строгим тоном авторитетного отца говорю я ей. Алина в ответ разражается бурным плачем. Мы, спустившись еще на один пролет, оказываемся перед дверью. «Странная группа – в подвале, что ли? Без окон? Лестница вниз. Куда смотрит санэпидемстанция, интересно» - подумал я с недоумением и открыл тяжелую покосившуюся обитую железом дверь. Оказавшись в огромной, размером, наверное, с футбольное поле комнате, тускло освещенной несколькими лампочками, висевшими на низком сером потолке, я чуть не оглох. Кругом были малыши. И все плакали. Плакали как-то тихо, безнадежно, но из-за того, что их было много, плач превращался в какой-то оглушительный гул, от которого разрывалась душа. Кругом – ни одной игрушки. Серый, грязный, покрытый лужами бетонный пол. Дети, все как один, были почему-то совсем без одежды. Они сидели, стояли, ползали, держась за стены, некоторые, самые маленькие, лежали на ледяном полу. Я, отпустив Алинкину ладошку, поднял малыша, на которого чуть не наступил, войдя в эту комнату. Ребенок не плакал, а тихо всхлипывал. Тельце его было совсем холодным, странно холодным. Малыш посмотрел мне в глаза и от ужаса я чуть не уронил его. Он точь-в точь был похож на моих племянников, Славика и Данилку! Месяцев в шесть они были копией этого ребенка, которого я сейчас держал на руках! О Боже! Меня словно ударило током. Приблизительно год назад я делал аборт жене брата, Наташке! Был мальчик, девять-десять недель… это он! Точно он. Но этого не может быть! Бред… Ребенок смотрел на меня как-то безнадежно и серъезно, а я вдруг почувствовал, что начинаю задыхаться, что мне надо закричать, громко, так, чтобы оглохнуть, потому что иначе я сойду с ума. Я закричал, но вместо крика раздалось какое-то сиплое карканье. Плачущая Алинка, тянувшая меня за карман джинсов, показывала пальчиком куда-то вправо. Я повернулся. Возвышаясь над малышами, в грязно – сером окровавленном халате стояла Нина Павловна, моя медсестра. «Ну, что стоишь? Раздевай Алинку!» - приказала она. «Зачем? Здесь же холодно?» - просипел я. Мой голос меня почему-то не слушался. «Все. Теперь ты не командир мне. Раздевай Алину» - Нина Павловна подошла и стала стягивать с Алинки желтый с мишками сарафанчик, который мы с Лелькой специально купили для садика – чтобы наша дочка была самой красивой. «Алина, отталкивая Нину Павловну, визжала и рвалась ко мне, а я, словно окаменевший, стоял с малышом на руках и смотрел на них. Нина Павловна, схватив Алинку, стянула с нее белые колготки и потащила мою девочку, упирающуюся и совсем голенькую, к покосившейся двери, едва видневшейся в полумраке комнаты. Я, перепрыгивая через лежащих и ползающих детей, побежал за ними. Нина Павловна быстро отворила дверь и проворно проскользнула внутрь. Алина, с расширенными от ужаса глазами, вцепилась в косяк. Нина Павловна рванула Алинку с нечеловеческой силой, и моя дочь скрылась за ужасной дверью в кромешную тьму, куда я не смог войти – какой-то черный туман, как магнит, отталкивал меня. Я пытался провалиться в эту будто надувную мягкую страшную черноту за моей девочкой, но слышал лишь постепенно сливавшийся с тишиной Алинкин плач. Вдруг малыш, которого я по-прежнему держал на руках, схватил крестик, висевший у меня на цепочке много лет (его на шестнадцатилетние подарила мама) и поднес к моему лицу, не отрываясь, глядя в мои глаза.

Я зажмурился от неожиданности и… проснулся. Оказывается, это был сон. Ужас. Митькин ребенок… не Славик и не Данька… Алинка… Алина! Дочка, лежащая у меня на руках, была какая-то неестественно бледная. Плюс тахикардия. Плюс снижение пульсового давления. Похоже на инфекционно-токсический шок. Раздался звонок в дверь. Скорая. Наконец-то.

Через час, отправив Ляльку с Алинкой в больницу, я тупо брел по бульвару, докуривая последнюю сигарету. Кошмар. Неизвестно, выживет ли моя дочь.

Я посмотрел на небо. Собиралась гроза. Вдруг между листвы что-то блеснуло. Крестик… Крест. Передо мною , за деревьями, стоял огромный храм. Я часто ходил этой дорогой, но почему-то не замечал его… и не заметил бы, наверное, если бы не тот малыш, из сна, мой племянник… которого я собственноручно убил тринадцать месяцев назад… о, Боже. Что же это получается? И всех остальных детей – тех, их моего сна, значит, тоже убил я… Вздохнув, я выбросил сигарету и подошел к храму. Из храма доносилось пение. Я опять вспомнил свой сон, ту комнату, медсестру Нину Павловну, которая умерла этой зимой, несмолкающий, вечный детский плач, Алинку… Состояние Алины очень тяжелое, она между жизнью и смертью - как врач, я это отчетливо осознавал. Алина и мой нерожденный племянник… «Вам свечку?» - услышал я, словно сквозь туман. За свечным ящиком стояла миловидная женщина в платочке. Она улыбнулась и снова спросила – «Так какую? Которую по два или по пять?» «Чего по пять? Миллилитров? Альбумина? Реополиглюкина?» Какой вес у ребенка?» - тупо переспросил я женщину. Я думал об Алине. «Что у Вас случилось?» - она смотрела на меня, округлив глаза. «Моя дочь, Алинка… она в больнице. Пневмония» - не зная зачем, объяснил я незнакомке. «Закажите сорокоуст о здравии. Она крещеная?» - спросила женщина. «Да. В два месяца крестили, приезжала мама, она настояла», ответил я. «Слава Богу!» - женщина, улыбнувшись, написала что-то на бумажке. «Сколько стоит? У меня нет с собой денег» - я пошарил по карманам, тщетно пытаясь найти хоть какую-то сумму. «Ничего, завтра принесете» - она всунула мне в руку свечку и сказала: «Идите же. Служба уже началась».

Я прошел дальше. Кругом висели иконы, сквозь огромные окна виднелось предгрозовое небо, но солнце сияло - та часть, где оно находилось, оказалась абсолютно безоблачной. Что-то похожее творилось с моей душой. Я подошел ближе к окну. И оказался перед иконой. Богоматерь с младенцем на руках. Перед ней горело множество свечей. Я стоял и смотрел на огоньки. Сколько их? Свечей? Сколько абортов я сделал? Перед моими глазами все кружилось, огни свечей превратились в бесконечный хоровод. «Свечку некуда поставить? Сейчас, я уберу, милый» - древняя бабуля в платочке ловко вытащила, не боясь обжечься, почти догоревшую свечу. «Ставь». И я, наверное, впервые в жизни, неловко зажег свечу и поставил ее. Теперь мой огонек кружился в хороводе вместе с остальными. Не знаю, сколько я стоял, почти все свечи уже все потухли, лишь несколько самых толстых неторопливо догорали в тишине и полумраке. Служба давно закончилась. Передо мною стояла та самая старушка. «Милый, пора храм закрывать. Приходи завтра» – виновато сказала она. Я вытер слезы (надо же – даже не заметил, что плачу), кивнул и вышел на улицу.

Лил дождь, грохотал гром, сверкали молнии. Я промок за несколько секунд. Джинсы стали тяжелыми и неудобными и я подумал, что, наверное, мобильник сдохнет. Мои слезы моментально смешались с дождем, я шел и спокойно плакал – все равно никто ничего не заметит. Впрочем, улица была совершенно пуста. Дождь нещадно хлестал деревья, их ветки прогибались, чуть ли не до самой земли. Воздух был пронзительно – свеж, я дышал глубоко, и это не давало мне разрыдаться. Я вспоминал маленькую ручку, протягивающую мне мой крестик и серьезные серые глаза малыша. Эта ручка… правая, тогда, во время аборта, она была оторвана мною, кюреткой, и голова… и тельце превратилось в месиво кровавых ошметков. Но почему я не понимал все раньше? Когда я стал думать так, как думал еще вчера, когда эти дети для меня были всего лишь биомассой?

« Следующие записиПредыдущие записи »

Сайт работает на WordPress