Елена-арт блог


« Вернуться на сайт
Правила использования Елена-арт блога

08.07.2009

Рассказ.

Рубрика: Переплывая реку... — admin @ 15:16

Так будут последние первыми, и первые последними,

ибо много званых, а мало избранных

Мф. 20:16

Переплывая реку…

Негодных же и бабьих басен отвращайся,

а упражняй себя в благочестии

1Тим. 4:7

Одиннадцать лет назад

Я

- Алла, да ты с ума сошла! Одинокая, сын не работает, дочь с синдромом Дауна – обуза. А тут еще и ребенок! Нет, ты только представь, как ты будешь жить! - Марья Константиновна, грузная женщина с оплывшим, нездорового цвета лицом, покачала головой.

Я сидела за столом, обхватив голову руками. Сейчас мне было действительно страшно, страшно, как никогда. Моя Инночка беременна! Моя пятнадцатилетняя дочь – вечный ребенок, безобидное создание, - вот уже четыре месяца носит под сердцем новую жизнь.

- На, вытри глаза, - Марья протянула мне платок, - и прекрати рыдать. Надо решение принимать, в конце концов. Как же ты любишь себе и другим жизнь усложнять, Алла. Надо бороться с обстоятельствами. Надо о себе думать. Кто еще о нас подумает? Твой Витька или Генка мой? - Марья, пожав плечами, тяжело вздохнула.

«Как ей сказать? Как?» - думала я, накручивая промокший от слез носовой платок на палец.

***


Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят

Мф. 5: 8

Двадцать шесть лет назад

Я

«Девочка, хорошая моя, красавица, милая! Почему же так случилось? Я так ждала тебя доченька», - безутешно рыдала я, держа на руках мою малышку. Педиатр, Дарья Петровна, покачала головой:

- Возьми себя в руки. У тебя муж хороший, сыну пять лет. «Себя всю оставшуюся жизнь на муки обречешь и мужиков своих? Ей в интернате лучше будет, среди таких же.

Я отвернулась к окну. Хмурый декабрьский промозглый день, снег сыплет огромными хлопьями и тут же тает…

- Павел у тебя хороший: не пьет, руки золотые, жаль его потерять-то будет, Алла. Ладно, детка, утро вечера мудреней… подумай. Подумай до завтра. - Дарья Петровна взяла из моих рук безмятежно посапывающую Инночку и вышла из палаты.

На другой день я ушла из больницы со свертком в руках. Никто меня не встречал, лишь снегопад, упрямо продолжавшийся вторые сутки, был моим спутником те полчаса, пока мы с Иннушкой добирались домой. Я укрывала ее шерстяной шалью, связанной лет десять назад моей бабушкой, но мокрый снег все равно проникал через отверстия еще Витиного кружевного «уголка», и тогда малышка смешно морщила носик, но не просыпалась.

Тот день был какой-то мрачный, а к трем часам, когда я подошла к нашему двухэтажному бараку, уже смеркалось. В подъезде тускло светила лампочка, и я, старательно обходя огромные, не высыхающие даже жарким летом лужи, подошла к двери. Витюша будто бы ждал меня – дверь сразу открылась. Лицо его было недовольным.

- Папа ушел к дяде Ване. Она плохая! - Насупившись, Витя показал пальцем на сверток.

- Здравствуй, сынок! - Я скинула в коридоре сапоги и вошла в комнату.

Стол, как обычно, был завален радиодеталями. На диване громоздился корпус транзистора с какими-то проводами – мужу Павлу, мастеру на все руки, часто приносили сломанные телевизоры и неработающие приемники…

Я подошла к Витиной кровати и положила на нее Инночку.

- Убери! - грозно сказал Витя.

- Сынок, ее положить некуда. Видишь, везде папины детали, а мне надо снять пальто. Я приберусь, соберу ее кроватку и положу твою сестричку туда, - ответила я.

- Папа сказал, что она не моя сестричка! Папа сказал, что она плохая!

Витя затопал ногами и разрыдался. Я взяла его на руки, села на кровать, где лежала Инночка, и заплакала. Витя замолчал, первые несколько секунд изумленно смотрел на меня, потом зарыдал еще горше. Я гладила непокорные, торчащие «ежиком» волосы сына и без конца повторяла: «Все будет хорошо, сынок. Успокойся. Не плачь. Все образуется». Витя, всхлипывая, обнимал меня одной рукой, а другой пытался развязать бинт, которым был замотан сверток, звавшийся Инночкой – красные ленточки Павел так и не купил… Малышка тихонько посапывала.

- Какой маленький носик! - засмеялся Витя. - Мам, почему папа сказал, что она плохая?

Через час зашла Марья, живущая на втором этаже.

- Где Павел? Ох, что ж ты творишь, Алла! Люди засмеют тебя, муж бросит. Сказала бы всем, что ребенок в родах умер. Дарья-то молчала бы!

Дарья Петровна, одинокая, бездетная, была маминой подругой, и я выросла практически у нее на глазах. После смерти мамы она продолжала опекать меня, давала советы, как жить дальше. Я с детства настолько привыкла молча выслушивать ее наставления, но потом все равно поступать так, как считала нужным, что практически не обращала на ее советы внимания. Просто по-своему любила ее, давая выговориться. Я вздохнула и, завинчивая последний шуруп (старенькая Витина кроватка была почти готова), сказала:

- Мань, поставь чайник, пожалуйста.

- Алла! Да что ж это такое, а?

Марья подошла к Инночке, которая уже проснулась и недовольно пыталась вынуть ручки из туго запеленатого байкового одеяльца. Витя сидел рядом и смотрел на сестренку. Подняв глаза, он спросил:

- Теть Мань, тебе она тоже не нравится? И папа сказал, что она плохая. Она играть не умеет, да?

- Ох, Господи! Да что же ты творишь, Аллочка! Зачем всем жизнь-то ломаешь?

- Мань, иди домой. – Положив отвертку, я подошла и взяла на руки дочь. – Я устала, и ребенка кормить пора.

- Ты что же это, выгоняешь меня? Ты что?

Марья, широко раскрыв глаза, смотрела на меня с обидой и недоумением. Я, не обращая на нее внимания, расстегнула халат и стала кормить дочь. Инночка радостно схватила грудь и, зажмурившись от удовольствия, начала есть. Марья, постояла еще минуту, покачала головой и молча ушла.

Дарья Петровна зашла через неделю, осмотрела Инночку и грустно вздохнула:

- Как знаешь, Алла. Как знаешь….

Потрепав по голове Витюшу, с интересом изучающего какую-то отцовскую книгу, она добавила:

- Ты девочку-то окрести, Алла, окрести. Сердечко у нее слабенькое. Давай вот прямо завтра, в субботу, и пойдем.

- Зачем, Дарья Петровна? - недоумевала я. - Виктора не крестили, и сама я некрещеная.

- Крестили мы тебя, Алла, трех месяцев тебе еще не было!

- Ну, крестили. Разве жизнь у меня легче от этого стала? - с горечью вздохнула я.

- Стала легче, Аллочка, стала, детка. - Дарья Петровна обняла меня. - Ты ведь болела сильно – как родилась, не ела почти ничего, от молока материнского отказалась, козьим тебя вскармливали, а ты срыгивала все время, в весе не набирала. Я уж думала, не выживешь, а бабка моя, еще живая была, подсказала: «Окрестите ребенка-то». Мы с матерью твоей от безысходности – хуже не будет – понесли тебя в храм. А окрестили, ты как заново родилась: кушать начала, здоровенькая и кругленькая стала.

- Хорошо, - вздохнув, я пожала плечами.

В городке у нас было два храма. Тот, который у реки, разрушенный, стоял в отдалении, глядя пустыми глазницами выбитых окон на заброшенное кладбище, у деревушки. Эта деревня, прилепившаяся к городу несколько столетий назад, по-моему, давно стала его неотъемлемой частью. Другая церковь, действующая, находилась в противоположной, северной части города, на самой окраине. Она стояла на холме, возвышаясь, окруженная старыми деревьями и крест ее был виден почти отовсюду, призывая нас задуматься о наших душах, о наших жизнях, о нашем спасении…

Но я в то время не думала ни о чем – просто хотелось жить, растить детей. В храме я не бывала – только несколько раз в год приходила на кладбище, располагавшееся рядом с церковью, где были похоронены мать, отец, тетка…

На другой день я, старательно закутав дочь – день был морозный - отвела Витюшу к Марье, пусть с Геной поиграют. И пошла в церковь, где уже ждала меня Дарья Петровна, вызвавшаяся быть крестной.

В церкви было как-то светло и празднично. Золотоволосый молодой священник окрестил Инночку, зачем-то дав ей другое имя – Ирина. И я почувствовала какую-то необъяснимую радость и покой в душе.

- Я призываю на Вашу семью Божие Благословение, - сказал он мне уже после крестин, когда я на скамейке заворачивала дочь.

- Спасибо, - ответила я, не зная, что сказать, и мы с Дарьей Петровной вышли из церкви. Домой я пришла умиротворенная, буря чувств, бушевавшая внутри меня, куда-то исчезла, и в душе поселился покой.

Пророчества Марьи и Дарьи Петровны сбылись: через четыре месяца мой Павел, непьющий и некурящий, с которым мы жили дружно, без ссор и споров, все-таки ушел к Зинаиде, парикмахерше, и практически не навещал нас, только брал иногда Витю, катал на «Запорожце», а к вечеру привозил. На дочь даже не смотрел, и ею не интересовался. «Не моя», и все…

Марья, подруга, все-таки смирилась с тем, что я не отказалась от Инночки, и по-своему привязалась к ней. Часто заходила ко мне и подолгу сидела, глядя на девочку:

- Глянь, какая спокойная! Вот как ни приду – все молчит, не плачет! Ангел!

Я лишь молча улыбалась в ответ. Инна и вправду была спокойной: ела, спала или просто лежала, глядя по сторонам. Витюша, так и не поняв, почему сестренка была «плохой», тоже тянулся к малышке: то катал ее в коляске, то тряс машинками перед крошечным личиком, то показывал книжки.

- Не кусай книгу, Инна, ее читать надо! - строгим голосом говорил сестренке старший брат.

- А ты почитай ей, - предлагала я Вите.

И он садился, читал по слогам, а Инна внимательно слушала, широко распахнув глаза. Это было любимое занятие моих детей. Витя, выучивший все буквы еще в четырехлетнем возрасте, любил читать, Инна же обожала слушать.

А люди и впрямь не давали проходу. Все так и норовили взглянуть на Инну, обсудить, осудить, укорить меня… Я не знала, куда деваться от этих взглядов, советов, и сплетен, как паутина оплетающих всех в нашем маленьком городке, где все друг друга знают, где ты, как на ладони.

Когда Витюша пошел в школу, Инночка, на удивление врачей, почти ничем не отличалась от малышей ее возраста, уже немного разговаривала и научилась пользоваться туалетом. Жили мы впроголодь, денег не было даже на самое необходимое, и я вернулась работать поваром в детский сад, куда ходил Витя, а Инна пошла в ясельную группу. На первом родительском собрании разразился скандал. Возмущению родителей не было предела – их дети в одной группе с дебилом! Я попыталась объяснить, что моя дочь не агрессивна, но мне это не удалось. Первые три месяца пребывания в саду были для нас с Инной очень тяжелыми. Я часто плакала на кухне, и если бы не поддержка заведующей, всегда относившейся ко мне благосклонно, ни я, ни Инночка в детском саду бы не остались.

Вернувшись на работу, я будто бы вышла из спячки, очнулась от предательства Павла, обрела, наконец, покой. Появились какие-то деньги, исчезли проблемы с едой: хлеб, молоко, а порой и мясо я приносила Витюше из садика. Иногда перепадало и Марье, которая в свою очередь, выручала меня: ее сын, Гена, учился в одном классе с моим Витей, был на две головы выше его и все Генкины рубашки, пальто и даже школьный костюм донашивал Виктор.

Жизнь текла, время летело. Я привыкла к косым взглядам, упрекам и оскорблениям, научилась не обращать внимания на презрительные усмешки - они стали частью моей жизни, как солнечный свет, как снег зимой, как роса на летнем лугу …

Первые полтора года Инночка почти не выделялась из группы детишек, гуляющих на площадке сада. Просто более спокойная, молчаливая, с курносым носиком-пуговкой, миндалевидными глазами и круглым лобиком - она напоминала маленькую фарфоровую куклу. Однако уже год спустя ей стало доставаться от ребятишек - вероятно, родители убедили своих малышей, что Инна не такая, как все. К тому же моя девочка была совершенно беззащитна. Она никогда не давала сдачи, никого не обижала и не обижалась. Не успевали у Инны высохнуть слезки, как она вновь улыбалась своим обидчикам.

Мне было до боли жаль мою малышку, и я уговорила заведующую оставить ее в младшей группе, где детишки были менее агрессивны, еще на год, тем более, что Инна была чрезвычайно маленькой, хрупкого телосложения. Через год история повторилась: подросшие малыши стали издеваться над Инночкой, я вновь слезно умоляла заведующую оставить Инну в младшей группе еще… Так, год за годом, моя дочь провела в младшей группе шесть лет своей жизни, помогая воспитателям одевать малышей, убирать за ними игрушки. Все полюбили мою девочку, ласковую, безотказную и спокойную, но дальше оставаться в детском саду было уже невозможно.

Я устроилась уборщицей в школу, где учился Витя, а Инна, которой к тому времени исполнилось восемь лет, пошла в первый класс. Первого сентября, на линейке, все не спускали глаз с Инночки, а она стояла и улыбалась, ничего не замечая: ни злых взглядов, ни осуждающе сомкнутых, уголками вниз, губ, ни презрительных слов. Или замечала, но не могла ответить: не было в ней ни агрессии, ни презрения, ни злости, не было совсем, даже в зачаточном состоянии… Я с болью в душе понимала, что моя дочь – идеальная мишень для злых, бессовестных людей, любящих издеваться над более беззащитными.

С чем только мне не пришлось столкнуться в школе! Если в детском саду, в последние годы пребывания в нем, к Инночке родители малышей, видящие, что Инна помогает и заботится о них, относились хорошо, то в школе все было иначе. С учительницей я договорилась, что Инна на перемене будет сидеть в классе, но дети и там «доставали» ее – забегали в класс, обзывали. Но так, как на все слова Инна реагировала неизменной молчаливой улыбкой, ребята стали бить ее, обливать водой, портить тетради и учебники.

Однажды в конце зимы, уже перед весенними каникулами, учительница после звонка на урок вызвала меня в класс. Инна сидела, ее школьное платье было залито чем-то темным. Я сообразила, что это кровь, только когда увидела, что она вытирает нос. Схватив дочь на руки, я побежала к медсестре. Осмотрев ее, медсестра отправила Инну в больницу с подозрением на сотрясение мозга. Диагноз подтвердился, Инночка провела в больнице две недели. Никто из детей не признался в содеянном.

После этого случая я забрала из школы мою девочку, хотя мне было обидно, ведь Инна неплохо читала и, как мне казалось, ненамного отставала в развитии от сверстников. Но, к сожалению, через несколько лет я поняла, что Инна учиться не сможет, – ее сознание, все ее существо оставалось на уровне семи-восьмилетнего ребенка.

Я (деваться мне было некуда) работала в школе уборщицей. Правда, через год мне повезло, повар ушла в декрет, и я начала работать по специальности - поваром в школьной столовой. Инну я брала с собой на работу, она тихо сидела на стуле, с улыбкой глядя на меня, или помогала: чистила картошку и лук.

Летом мы всей семьей – я, Витя и Инночка - возились на небольшом участке, в получасе ходьбы от дома. Пропалывали картошку, собирали смородину. Инна очень любила это место. Могла часами сидеть, тихо разговаривая с какой-нибудь травинкой или жучком. Не было ни мгновенья в жизни, чтобы я пожалела о том, что тогда, в роддоме, не отказалась от нее. Павла я любить не переставала, в какой-то мере я понимала его. Трудно жить с тяжелой ношей, грузом презрения окружающих. Он не выдержал, он просто не выдержал. А я выдержала, оказалась сильнее - вот и все. Прости, любимый. Прости, что я не смогла отказаться от нашей девочки…

Шли дни, недели, годы… Каждый новый день был похож на предыдущий. Осенью, зимой и весной – работа; летом – огород. И, конечно же, дети. Я занималась с Инной: учила ее читать, писать, пыталась изо всех сил сделать мою дочь более самостоятельной. Вите же я уделяла гораздо меньше времени, так как на фоне Инночки он казался мне беспроблемным ребенком: учился неплохо, был самостоятелен, много читал. После окончания школы сын, так и не определившись, куда пойти учиться, потерял целый год. В основном сидел дома, читал, учился играть на гитаре по какому-то учебнику, который нашел в библиотеке, а потом ушел в армию.

Два года пролетели незаметно. Я скучала по Вите, по хоть и редким, но шумным мальчишеским посиделкам в нашей тесной однокомнатной квартире, по его бренчанию на гитаре и неизменно, по привычке, вечерами жарила ему картошку. Жареную картошку Виктор обожал, как и его отец. Павла я видела редко. Виктор, повзрослев, стал сам ездить к нему, на другой конец города. Я не препятствовала, просто радовалась, что Павел любит нашего сына. Детей Зинаида ему так и не родила, они даже не расписывались.

За два года, пока Виктор был в армии, Павла я видела лишь однажды, в универмаге – он покупал что-то в отделе сантехники. Нас вроде бы даже и не заметил…

Весной вернулся Виктор, начались проблемы. Я настаивала, чтобы он шел учиться, а Витя вместо этого устроился работать на мебельную фабрику.

- Сынок, определись хоть куда-нибудь! В трех часах езды техникум есть, или в столицу поезжай! - каждый вечер уговаривала я Виктора.

- Мать, отстань. - Витя, лежа на диване и бренча на гитаре, отвечал неохотно и односложно, казалось, что-то обдумывая.

А Инночка, которая, как обычно, каждый вечер, в пять часов, перед приходом Виктора с работы, чистила ему картошку на ужин, сидела и с любовью смотрела на брата.

Причину задумчивости сына я поняла через пару месяцев, когда он сообщил мне, что переезжает жить к Оксане, дочери директора фабрики. Оксана, круглолицая крашеная блондинка, двадцативосьмилетняя, разведенная и нигде не работавшая, «обхаживала» Виктора недолго – много ли надо парню после армии?

- Как знаешь, сынок, - пожала я плечами, - только все-таки без профессии ты не проживешь, станешь Оксане неинтересен, и самому жить скучно будет. Господи, в кого ты пошел! Отец твой ни минуты без дела не сидел! - вырвалось у меня.

- А ты, образованная, не очень-то ему и нужна, - бросил Виктор.

И тут же, словно спохватившись, обнял меня и прошептал:

- Мам… прости.

Я выскользнула и, отвернувшись, чтобы сын не увидел, как скривились мои губы и хлынули слезы, принялась складывать его вещи: брюки, рубашки, носки.

- Сынок, гитару в пакет положи. Дождь ведь, намокнет, - сказала я нарочито бодрым голосом.

- Ма, не волнуйся, не успеет. Оксана на машине подъедет. О! Кажется, это она сигналит! – Витя чмокнул меня, быстро схватил сумки, гитару и выбежал за дверь, помахав сестре на прощанье.

Инна, улыбаясь, что-то рисовала. Слова сына будто бы застряли у меня в душе. На секунду мне показалось, что время остановилось. Я вспомнила, как Павел впервые не пришел ночевать, и вдруг ощутила ласковое прикосновение – Инна тихонько подошла ко мне и протянула рисунок – на нем почему-то оказался изображен тот самый транзистор, который лежал разобранный на диване в тот день, когда мы с Инной вернулись из роддома…

Сайт работает на WordPress