Елена-арт блог


« Вернуться на сайт
Правила использования Елена-арт блога

30.11.2009

ВРЕМЕННЫЙ МИР

Рубрика: РАССКАЗ О БУДУЩЕМ — admin @ 22:40

К сожалению, данной книги в продаже нет. Ее можно заказать в Москве. Стоимость одного экземпляра 83 рубля Áåçûìÿííûé-1

ВРЕМЕННЫЙ МИР

Входите тесными вратами, потому что широки врата

и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими;

потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их

(Мф. 7, 13-14)

Глава 1. Кафешник

Оставьте их: они - слепые вожди слепых;

а если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму

(Мф. 15, 14)

Лето 3*го года от рождества Правителя было жарким и очень сухим. Синоптики говорили, что такой засухи не было уже несколько веков.

- Алееооу! – протяжно откликнулась Вероника.

-Ничка, привет! Выходи! – я, аккуратно примагнитившись к окну Вероники, поправила телефон в ухе, ткнула пальцем в табло и зависла.

Вероника жила на 48 этаже. Высоко, но не очень. Хотя для меня и это было высоко. Я посмотрела вниз, несмотря на то, что Тимофей предупреждал меня, чтобы я этого не делала.

- Не надо лишний раз нервничать, раз боишься высоты! – говорил он, покупая мне лан прошлой весной.

Ланы, миниланы, или, если говорить правильно, минилайнеры, имели самые продвинутые люди. А я, сколько ни ходила к психологам, избавиться от страха перед полетами и всем, что с ними связано, так и не смогла.

Пользоваться ланом просто: достаточно задать нужное направление навигатору, а остальное – дело техники, почти как в допотопных автомобилях. Сложнее с примагничиванием – старинные здания не имеют входных дверей выше первого этажа, а зависать возле окон и сажать пассажира в лан, пользуясь обычными окнами, строжайше запрещено воздушной полицией.

Внизу, как муравьи, мельтешат машины, на которых ездят люди, не имеющие достаточно бонусов для приобретения ланов. Дороги вечно перегружены – кругом, куда ни посмотри, пробки, пробки и пробки, день и ночь, а здесь, в воздухе, ланы спокойно проплывают мимо друг друга. Что поделаешь, Москва – один из самых перенаселенных городов на планете. Вообще, минилайнер – замечательное изобретение! Практически никакой опасности, а в последнее время очень низкий процент аварий. Потому что ланы попросту не приближаются друг к другу более чем на метр, так как самые современные модели оснащены специальным маневратором с ультразвуковыми «ушами», как у летучей мыши. Этот маневратор вовремя переводит лан в свободную плоскость полета. Выше или ниже, вправо или влево – туда, где есть свободное пространство. Столько возможностей для маневрирования никогда не имел ни один из самых навороченных лексусов. Сейчас от автомобилей престижнейших некогда марок избавляются за несколько бонусов, а старые, но еще работающие машины и вовсе бросают на парковках и тротуарах – люди не хотят платить штрафы за загрязнение воздуха и утилизацию. И бомжи – отшельники, или, как их еще называют, религиозники, из глухих пригородов, выкатывают с обочины никому не нужные неповоротливые автомобили и едут в свою глухую неизвестность…

После пожара, случившегося почти шесть лет назад, город на удивление быстро восстановили, построив современные высотки с дверокнами.

- Аська, включайся, отчаливаем! – Вероника, усевшись рядом, кокетливо поправила кислородную маску и, улыбнувшись во весь рот, нажала на пульт, вмонтированный в браслет, находившийся на ее изящном запястье. Дверокно захлопнулось, и мой лан, размагнитившись, полетел в ЦентрОк – к самому классному торговому центру самого крутого города, Москвы.

- Смотри, Аська! – Вероника повертела головой направо, налево и весело засмеялась.

- Классная! – оценила я. Эта маска и вправду шла ей – черная, блестящая, она словно сливалась с ее узким лицом и огромными голубыми, чуть раскосыми глазами. Вообще, Веронике шел черный цвет – к ее смуглому лицу, темно-каштановым волосам, к ее изящным, словно нарисованным бровям.

- Но все равно оставляет следы! Вот везло нашим прабабушкам – жили себе спокойно и горя не знали – ходили по улице, дышали воздухом, как ни в чем не бывало! – Вероника, поморщившись, стянула маску, открыла сумочку и убрала ее.

Достав зеркальце, она потерла щеки и переносицу:

- Ну, вот видишь? – огорченно спросила она. – Здесь две полоски, и тут вмятина! А реклама обещала, что она не оставляет следов! Как хорошо, если можно было бы вообще не дышать!

- Не расстраивайся, через десять минут следов от маски не останется. И наши прабабушки, которые носили очки, тоже ходили со следами от них на переносице ровно десять минут и не жужжали, – успокоила я ее.

- Ага, пока не изобрели контактные линзы. Но меня все равно выводят из себя эти вмятины. Когда же придумают такие маски, чтобы никаких следов на лице не оставалось? – недовольно надула губы Вероника.

Примагнитив лан к одному из свободных дверокон торгового центра, мы с Вероникой вскочили в подлетевший неслышно лифт.

В кафешнике было темно и, несмотря на работавшие во всю мощность кондиционеры, накурено. Я поморщилась – почему-то запах сигарет угнетал меня с самого детства.

Все наши уже собрались: Пашка, Сергей с Лелей и Никита сидели на высоких стульях, пили кофе и грызли сухие пирожные.

Судя по куче пустых капсул из-под кофе, они ждали нас уже давно.

- Ну, вы и ползете! Полчаса уже сидим! – недовольно пробурчал Паша.

Сережа с Олей, как всегда, целовались и нас не заметили. Впрочем, они, ненасытные, не замечали никого, кроме друг друга.

- Мой лан со вчерашнего дня ремонтируется, а Аська еле ползет, – сообщила Паше Вероника.

- Предательница! Полдня ждала, когда ты освободишься! – обиделась я.

- А что, Вероника, ты снова коряво примагнитилась? – ехидно спросил Никита.

- Нет, я лан на перекраску отдала, теперь хочу голубой! – мечтательно протянула Вероника.

- Ну, и что ты хотела рассказать? Зачем нас собрала? – спросил Серега, оторвавшись, наконец, от Лели.

Оля, улыбнувшись, достала серебристый тюбик с блеском для губ.

- Не мажься, а то у Сереги опять расстройство желудка будет – поглощает твою помаду тоннами! – засмеялся Никита.

- Кончай ржать, Никитос! – Вероника, насупившись, поглядела на него и, вздохнув, сообщила:

- Ответили, наконец, на запрос по био!

- Наконец-то! – Паша, присвистнув, отодвинул капсулу с кофе.

Оля выронила помаду, а мне сразу стало ясно, что предчувствия меня не обманули – в последнее время, после Дня рождения Лели, Вероника выглядела какой-то невменяемой.

Я знала ее с детства. Мы росли вместе – я, Вероника, Паша, Оля, Сергей и Никита. Никита был самым старшим, его взяли в семью, когда ему было почти пять лет. Трехлетний Паша – следующий, потом появилась я, мне было полтора года. Еще через полгода усыновили четырехлетнего Сережу, потом новорожденных Веронику и Анну, а еще два года спустя, последней, в нашей семье появилась пятимесячная Оленька, улыбчивая и спокойная (все мы ласково называем ее Лелей).

Нашими приемниками, то есть опекунами, были Эльза и Жека, две лесбиянки. Эльзу мы называли мамой, а Жеку – папой. Так требовалось, и мы с этим не спорили.

Конечно, всегда было интересно, кто наши настоящие родители и есть ли у кого-то из нас кровные братья или сестры, но этого знать было не положено.

Знали мы лишь то, что родители каждого из нас были лишены прав ювенальной юстицией. Ювенальная юстиция – это организация, защищающая права и интересы детей, оберегающая их от негативного влияния родителей. родителей. Ведь не каждый, кто родил, может воспитать ребенка.

Омбудсмены рассказывают, что есть семьи, в которых детям не разрешают иметь телевизор, компьютер, не пускают в школу, запрещают курить и даже заставляют поститься и молиться. Жаль, что некоторые люди погрузились в прошлое до такой степени, что не видят радостей жизни современного мира и не позволяют жить по-человечески своим детям.

Сейчас многие дети растут в приемных семьях. Двое людей, живущие в паре, работают родителями. Обычно это лесбиянки или геи, потому что в таких семьях, по понятным причинам, родных детей быть не может.

Приемники у нас были классные, правда, маму Эльзу лучше было не трогать – она постоянно занималась самосовершенствованием, а вот папа Жека была очень даже добрая. Иногда даже готовила нам яичницу и мазала разбитые колени хлоргексидином.

Мы постоянно находились на пятидневке – сначала в яслях, потом в детском саду, затем в интернате, а на выходные приемники забирали нас домой. Жили мы все вместе, в огромной комнате–студии, потому что мама Эльза страдала клаустрофобией и не могла находиться в маленьких помещениях. Она была художницей, занималась то йогой, то еще чем-то. Везде вечно были раскиданы краски, незаконченные натюрморты, гнилые яблоки, груши, киви, бананы, над которыми всегда кружились мухи – фрукты долго лежали, то по одному, то по нескольку штук, и портились – мама Эльза не разрешала нам их есть.

- Это для натюрморта, – говорила она.

Помню, как однажды в воскресенье, когда папа Жека и мама Эльза спали после вечеринки на огромной, занимающей почти треть комнаты, круглой кровати вместе с гостями, мы с Вероникой (ей тогда только исполнилось четыре года, а мне было уже пять с половиной лет), голодные, наелись желтой краски. Краска, выдавленная на деревянную доску с белилами, была похожа на яичницу, но оказалась невкусной, а нам попало – Эльза оттаскала нас за волосы так, что с тех пор мы не тронули ни одной вещи, не принадлежавшей нам.

То, что нам можно было брать, Эльза складывала в угол за двухъярусную кровать Паши и Никиты – это были ее неудавшиеся натюрморты, на которых нам разрешалось рисовать, облезшие кисточки, засохшие тюбики с остатками краски…

Рисовать я любила и делала это с упоением, сколько себя помню. Самое яркое воспоминание – летний день, когда мы гуляли еще без кислородных масок: ослепительно палящее солнце, папа Жека, лениво посасывающая пиво из банки, рядом носятся Пашка с Никитой, а я рисую на светло-желтом песке. Помню, тогда я нарисовала домик – странный, с угловатой крышей, и сказала Жеке, что хочу в нем жить. Жека почему-то нахмурилась и спросила, где я видела такой дом. Я ответила, что он мне приснился. Никита подошел, посмотрел на мой рисунок и почему-то заплакал. Потом подбежал Пашка и затоптал домик, а Никита оттолкнул его и стал колотить так неистово, что Жека еле оттащила его от Паши, но истерика Никиты не прекращалась. Пришлось звонить психологу, который посоветовал, не мешкая, вызвать скорую. Никита тогда почти три месяца лежал в санатории с неврозом. Вернулся Ник чрезвычайно подавленным, не похожим на себя – он стал каким-то забитым, неразговорчивым и часто подолгу сидел, ни на что не реагируя.

Я почему-то все время вспоминаю этот дом, иногда пытаюсь нарисовать его, но по-настоящему похоже получилось лишь тогда, на песке, когда мне было три года…

- Ну, не тяни! – Никита, затушив сигарету, с интересом посмотрел на Веронику.

Вероника с загадочным видом достала из сумочки папку с какими-то бумагами и, отодвинув рукой капсулы с кофе и пакетики с пирожными, аккуратно разложила их на барной стойке.

Мы, касаясь головами друг друга, молча изучали содержимое документов, и я почувствовала, как дрожь пробежала по спине Никиты, услышала, как всхлипнула Лелька… а потом буквы поплыли у меня перед глазами и я разрыдалась.

- Не плачь, сестренка! – Никита, одной рукой обнимая меня, другой – Олю, нахмурил брови и задумчиво посмотрел на Веронику.

- Да ладно, Никитос, что за нежности. И что делать будете? – спросил Серега, глядя на Веронику.

- Как – что? А для чего, как вы думаете, я затеяла эту разборку?! Биопредков на эвта-усвоение! Хочу нормальную, свою собственную квартиру! Сколько можно снимать эту конуру с допотопным дверокном! – Вероника, округлив глаза, посмотрела на Серегу.

- Ничка, сразу на усвоение? Может, познакомимся с ними для начала? – Никита, подняв бровь и закусив губу, посмотрел на Веронику.

- Зачем? Что это даст? Лишние сопли? Не хочу! Не вижу смысла! Я предлагаю сразу суд. Не зря же юю забрала нас в свое время у этих маразматиков. Смотрите, разве нормальные люди будут жить в такой глуши? Вот, адрес: N-ский район, Светлов, дом 5. Сколько бонусов за землю получить можно? Говорят, там без масок до сих пор ходят, – Вероника досадливо почесала переносицу и достала зеркало.

- Исчезли следы от маски, не волнуйся … сестричка. Вероника … и я хочу познакомиться с био. А ты, Леля? – я повернулась к сестренке, моей самой младшей, родной сестре Ольге.

- Я … я не знаю, – Леля, вопросительно взглянув на Сережу, пожала плечами.

Удивительно было осознавать, что Никита, я, Вероника и Оля – родные люди. Странно, я никогда не чувствовала ни близости, ни особой привязанности к ним, разве что ощущала какую-то смутную ответственность перед Вероникой и Лелей.

Паша и Сергей молчали, глядя на нас. Биомать Паши покончила с собой, когда его, трехлетнего, забрала ювенальная юстиция – эту историю мы узнали в день совершеннолетия Павла, когда он подал запрос.

Каждый выросший в приемной семье имеет право подать запрос, достигнув 21 года, и, как правило, отказов не бывает – омбудсмен дает воспитанникам приемных семей папку с изначальными документами: первое свидетельство о рождении, сведения о биородителях. Информация о биородителях в папке есть непременно, потому как именно биородители оплачивают содержание собственных детей в приемных семьях.

Пособие на Пашу оплачивал его отец, которого Павел нашел и с которым общался.

- Зачем старику на усвоение, он еще здесь пригодится, – рассудил Павел и оказался прав: его биопредок был лауреатом Нобелевской Премии, работал в Лаборатории Усовершенствования и получал неплохие бонусы.

Когда Паша, впервые за много лет после изъятия его из семьи, встретился с отцом и узнал о премии, отец даже пытался рассказать сыну о том, за что его в свое время наградили.

Оказывается, Федор Яковлевич был причастен к разработке биосовместимых наночипов, крохотных капсул, на которых вмещается сигнальная кнопочка, связанная с компьютером в Медицинском Управлении. Самые обеспеченные пациенты поспешили вживить себе такую кнопочку, которая может подать сигнал еще до того, как инфаркт или инсульт в организме начинают набирать обороты. Медицинская компьютерная программа получает уведомление и дает ответный сигнал на дозировку лекарств, которые тоже находятся в этой капсуле вместе с аптечным набором разных самых эффективных средств. Это раньше люди могли умирать во сне от сердечного приступа, а с такой капсулой не только спокойно выспался, но и проснулся уже реанимированным. И только по банковскому счету догадался, что тебя ночью подлечили и рекомендуют пополнить «аптеку» в капсуле.

Рекламную эйфорию первых капсул помнили все. Но Пашин отец говорил, что на самом деле еще старик Фейнман в 1959 году старой эры заявлял примерно так, что «там внизу полным-полно места». «Внизу» – это значит в очень маленьких нанометровых капсулах, в которых работают другие, некие, вроде, квантовые, законы упаковки. Воплощением этой идеи Фейнмана стало превращение многосекционного, по размерам занимающего средний спортзал, компьютера сначала в настольный вариант, потом в блокнотный и, наконец, уже в современный ПМК (персональный микрокомпьютер), встроенный в браслет. И что самое удивительное, чем меньше становился компьютер, тем больше информации в нем можно было уместить. И только лет 50 спустя американцы начали вплотную работать с наночипами, делая целые лаборатории на чипах lab-on-a-chip. Модницы стали мечтать об умных нанороботах с нанорасческами, которые втирались в голову вместо шампуней и укладывали прическу по заданной программе, пока наноманикюрные добавки в ванночках полировали ногти, а нанощетки в растворе для полоскания – зубную эмаль до ослепительного блеска. Нанощетки до сих пор пользуются особой популярностью у курильщиков. Реклама сделала свое дело, и любые устройства, включая недорогие, но очень изящные браслетики, с вмонтированными многофункциональными нанороботами, которые позволяют получить помощь в трудной ситуации, стали вещью первой необходимости и престижа.

Полгода назад, на Дне рождения Паши, Федор Яковлевич, видимо, перебрав виски, начал рассказывать что-то очень заумное о рецепторах, о сверхбыстром контроле за процессами, происходящими на уровне наших рецепторов и обратной связи – тотального, быстрого и полного воздействия на процессы, происходящие на уровне наших рецепторов. Никого, кроме Никиты, это, конечно, не интересовало. Старик сильно волновался и почему-то просил его простить, но внезапно раскис и прослезился, и мы все, кроме Никиты, слиняли – слушать эту пургу было скучно, биопредок нас сильно загрузил, а мы не отличались сентиментальностью. Поэтому остаток Дня рождения Паши отметили здесь же, в кафешнике. Федор Яковлевич, конечно же, не обиделся, и это радовало – готов старик делиться бонусами, и ладно…

В нашей ситуации Никита, я и Вероника не могли получить информацию о био из-за того, что Лельке еще не исполнился 21 год – оказывается, мы из одной семьи, теперь понятно, почему нам так долго морочили голову и каждый раз отказывали в запросе…

А биородителям строжайше запрещалось искать детей и вступать с ними в контакт. Матери и отцы, нарушившие это правило, подвергались аресту и пожизненному тюремному заключению. Жестко, конечно, но правильно – нечего детям нервы трепать, если не сумел обеспечить своему ребенку нормальную жизнь. Родители Сережи, пытавшиеся выкрасть его, находились в тюрьме уже более 11 лет.

Он ждал, когда Леле исполнится 21 год, и, наконец, дождался – можно жениться.

Браки до 21 года заключать запрещалось. Можно было вместе жить, начиная с 12 лет, но регистрировать отношения законом разрешалось только с 21 года. Видимо, потому, чтобы случайно не поженились брат с сестрой до открытия своей «детской папки». Хотя все равно не понятно: ведь иметь близкие отношения можно, начиная с 12 лет, с кем угодно. Главное – соблюдать технику безопасности. О технике безопасности нам рассказывали еще в начальных классах на уроках валеологии, а если кто-то от теории сразу переходил к практике, не достигая 12 лет, этому, как правило, не препятствовали.

Может это и правильно, ведь ранние браки ни к чему хорошему не приведут. Вот, Сережа с Олей вместе уже почти 8 лет – отношения проверенные, можно и жениться. По крайней мере, Серега ни на кого, кроме Лели, не смотрит, хотя в СМИ и везде, сколько себя помню, с детского сада пропагандируется свободная любовь, поэтому каждый знает, что секс – основа здорового образа жизни.

Мы с Тимошкой вместе почти три года. Откровенно говоря, я вообще не понимаю, зачем выходить замуж. Меня и так все устраивает. Я свободна, он тоже. Правда, иногда меня все же расстраивает его: «Я сегодня не приду, Аська», – сопровождаемое приглушенным хихиканьем какой-нибудь незнакомой мне Тимкиной подруги. Но что делать, моя ревность – это пережиток прошлого. Глупо испытывать такие чувства, мы ведь свободные люди. Я, вздохнув, почувствовала что-то похожее на обиду – вот уже три дня Тимофей не приходил ночевать.

- Я против. Я хочу сразу подать на эвтаназию, – Вероника, прервав мои размышления, положила руку на плечо Никиты, а он, откинув длинную челку со лба, отстранился и посмотрел на нас с Лелей:

- Девчонки, я еду туда завтра. Кто со мной?

- Зачем? Вот придурок! – Вероника, изо всех сил стукнув кулачком по столу, нахмурила брови и посмотрела на Лелю:

- А ты что скажешь?

Леля, в который раз беспомощно взглянув на Серегу, пожала плечами.

- Люлек, решай сама. Ты уже большая девочка, – улыбнулся Сергей и поцеловал невесту в лоб, будто замотанный густыми каштановыми кудряшками.

- Ну, Аська, от тебя я такого не ожидала, не думала, что ты пойдешь против меня! – Вероника скривила пухлые губы и покачала головой.

- Ничка, я всю жизнь имела свое собственное мнение относительно чего бы то ни было, просто ты не всегда его замечала, - парировала я.

- Никита, я еду с тобой, – сказала Леля, вставая с Серегиных колен, – во сколько заедешь?

- В половине пятого утра, а за тобой, – Ник повернулся ко мне, – без пятнадцати пять.

Я кивнула, а Вероника, чертыхнувшись, пожала плечами. Потом с презрением посмотрела на нас, тряхнула своими длинными волосами и резко встала, оттолкнув ногой стул, который чуть не упал.

- Вероника, подожди! – Паша схватил ее за руку, но она, отдернув руку, прошипела:

- Моралисты! Если бы твой био тебе бонусов не подбрасывал, наверняка бы его давно на эвта-усвоение отправил!

Паша, вздохнув, вернулся и, забравшись на высоченный барный стул, взглянул на Никиту, сидевшего на низеньком диване, свысока:

- Никитос, зачем тебе это надо? Ясно же, что с твоих ничего не возьмешь – религиозники. Вероника права, разобрались бы с этим делом, и все. Понятно, что делить там особо нечего, – Павел усмехнулся, – но все же, для собственного удовлетворения, надо быстро все обставить и жить спокойно. На мой взгляд…

- Оставь при себе свой взгляд, – перебил Никита, не глядя на Павла.

Прикурив, он кинул Сереге зажигалку.

Несколько минут мы сидели молча. Никита, как всегда, первым нарушил тишину – он был самым старшим.

- До завтра, сестрички, – он одним глотком допил кофе, поставил капсулу на стойку и вышел.

Махнув рукой Нику на прощанье, я тоже было поднялась, но Паша меня остановил:

- Не чудите, ребята. Зачем вам знакомиться со старыми маразматиками? Судя по тому, что они родили столько детей, не сумев воспользоваться техникой безопасности, ясно, что ваши био – больные на всю голову. Продавайте землю государству, она нынче дорогая, и дом. Кстати, какой там может быть дом? Наверняка допотопная развалюха вроде тех, в которых отшельники живут.

Я вздрогнула и посмотрела вниз, на лежащую передо мною салфетку, на которой, как всегда, выводила какие-то каракули. Дом. Я сидела и рисовала дом. Странный дом с треугольной крышей.

в котором лежала молодая женщина.

15.05.2009

Доченьки. Рассказ.

Рубрика: Доченьки — admin @ 15:49

Замуж я вышла рано, еще на первом курсе института, а после летней сессии родился Ромка.

Я не могу сказать, что мы с Лешкой собирались стать родителями - просто так получилось. Конечно, я испугалась, узнав, что беременна, безусловно, наши мамы были в шоке, естественно, почти все знакомые крутили пальцем у виска, когда мы с Алексеем в один голос заявили, что ребенку – быть. Тем более, что он, ребенок, уже есть.

Моя подружка, соседка по лестничной клетке Светлана, оканчивающая институт в этом году, вообще была в шоке:

- Ань, ты что? Зачем вам это надо? - спросила она.

Тогда мы поссорились с нею впервые в жизни. Я не смогла объяснить ни ей, ни остальным, что убить моего малыша для меня – неописуемая дикость, и вообще не могла подумать ни о чем подобном. Я чувствовала себя матерью. Очень волновалась – понимала, что возможно, я, восемнадцатилетняя, еще не подхожу на эту роль, но раз малыш уже есть, то иначе и быть не может.

Меня тошнило по утрам, поэтому первую пару я стабильно проводила в туалете. Помню, как хихикали надо мною, беременной, однокурсницы, забегавшие в туалет покурить, как я засыпала на лекциях, как сидела в библиотеке и смотрела в окно, на яркий апрельский денек и думала, что мой малыш скоро увидит зеленые листочки, которые, как и он, лежат, уютно свернувшись, и ждут, пока потеплеет. Помню, как снисходительно улыбались преподаватели, когда я сдавала экзамены, будучи уже на последних месяцах… в общем, было трудно, страшно, но все-таки чаще весело, как бывает весело только в молодости.

Наступил сентябрь. Институт я не бросила – спасибо моей маме, которая почти ежедневно отпускала меня на лекции. Я кормила грудью Ромчика, молока было много, я даже сцеживала, и малышу хватало еды на то время, пока меня не было. Мама ворчала, но иногда отпускала нас с мужем вечером в кино, на концерт или просто побродить по вечерней Москве.

Ромка рос веселым, общительным мальчиком, настолько общительным, что по ночам он просыпался по нескольку раз, терпеливо (но не долго) агукал и ждал, когда же мы соизволим подойти к нему. Потом, устав от ожидания, начинал реветь обиженным басом, и мы с Лешкой вскакивали и по очереди качали нашего сына. В общем, не считая бессонных ночей, оказалось, что быть мамой не так уж и трудно – я успевала и учиться и встречаться с друзьями и, конечно, заниматься малышом. Муж тоже с радостью возился с ним, он сразу полюбил сына, вопреки заверениям мамы, что, мол, мужчины начинают любить детей, когда тем исполняется лет пять-семь.

В начале второго курса в нашем потоке появилась новенькая, Вика – ослепительная блондинка, ярко накрашенная и броско одетая, которая почему-то сразу «положила глаз» на моего невысокого, нескладного, коренастого, с вечно торчащими в разные стороны волосами Лешку. Не сказать, что меня это сильно злило, но было немного неприятно, когда она своею неторопливой кошачьей походкой подходила к моему мужу, медленно опускала ему руку на плечо и низким медовым голосом, протяжно, произносила:

- Привееет. Меня завтра не будет на первой паре, скопируешь мне лекцию?

Лешка, добрая душа, обычно соглашался – у нас было принято «выручать» друг друга с помощью копировальной бумаги (ксерокса тогда еще не было). На меня Вика не обращала никакого внимания, будто бы я была стеклянная.

Иногда мы с Лешкой целовались в столовой, и тогда я замечала блеск злых слез в ее глазах. За Викой ухаживали многие, но моему мужу она была безразлична, поэтому я не волновалась, тем более что проблем у меня хватало.

В общем, жизнь была насыщенной, и все было хорошо, но у меня стало уменьшаться количество молока, а Ромке шел всего четвертый месяц. Мама сказала:

- Ничего, это от стресса, из-за того, что ты нормально не питаешься.

И мы стали прикармливать Рому молочными смесями. В конце концов, через некоторое время я кормила сына только утром и ночью. Я даже и не подозревала, что вновь беременна, потому что мама, бабушка и тетушки заверили меня, что пока кормишь, забеременеть невозможно из-за отсутствия овуляции.

Я долго ни о чем не беспокоилась, пока не поняла, что очень сильно, ну просто невозможно устаю. И на мне с трудом застегиваются джинсы. Сопоставив еще несколько фактов, я решила пойти к врачу в тот же вечер.

Из поликлиники я шла, глотая слезы, которые смешивались с редкими огромными хлопьями снега, падавшими с бездонно-черного январского неба.

Лешка почему-то обрадовался, обнял меня и сказал:

- Как здорово, что тебя не тошнило в первые месяцы. Маме мы ничего не говорили, пока она не поняла все сама. Ее реакция была неожиданной – она поставила нас перед фактом, что уезжает. Выходит замуж и уезжает. В Москву приезжал ее знакомый, бывшая институтская любовь, ныне разведенный, директор завода в северном городе. Мама показала фотографии коттеджа с гаражом, сауной и зимним садом.

Весной она уехала, трогательно попрощавшись и обещая высылать нам денег, сколько сможет. У нас и в мыслях не было ее удерживать – я была рада, что моя мама, которая растила меня без отца, будет счастлива.

Мы с Лешкой и маленьким Ромкой остались одни в огромной «сталинской» квартире, в которой почему-то быстро начала скапливаться пыль, а в раковине небоскребом громоздились одна на другой немытые тарелки. И всегда нечего было есть. В общем, мамы не хватало.

В институт мы с Лешей ходили по очереди – кто-то оставался с Ромкой. По воскресеньям приезжала бабушка – ворчала, мыла посуду, готовила.

Однокурсницы иногда намекали, что Вика продолжает «клеить» моего Лешку, но мне было совсем не до этого.

Однажды на лекции мне стало плохо, я потеряла сознание. Вызвали скорую и меня прямо из института увезли в больницу.

- Поздний токсикоз, истощение, куда смотрели, - ворчала принимавшая меня врач. Я дремала, кружилась голова, и мне было хорошо от мысли, что я, наверное, наконец, высплюсь. Через некоторое время я проснулась от громового:

- Давление зашкаливает. Будем кесарить.

Я не помню, что было дальше. Очнувшись поздно ночью от нестерпимой боли в животе, я поняла, что ребенка во мне нет. Страшнее чем в тот момент, мне не было никогда. Эта ужасающая пустота испугала меня так, что я вся покрылась липким холодным потом и закричала.

Медсестра, появившаяся через пару минут, уверила меня, что с ребенком все в порядке, он в инкубаторе, предупредила, что мне ни в коем случае нельзя вставать.

Мишенька появился на свет семимесячным, и весил столько же, сколько полуторалитровая упаковка сока J7. Он провел в детской больнице, куда его привезли из роддома на второй день после родов, почти месяц.

Я, на удивление врачей, пришла в себя довольно-таки быстро. На удивление – потому что операция оказалась очень сложной, в результате которой мне удалили матку. Может, было какое-то осложнение, может, врач неправильно провел операцию – все это в тот момент меня не волновало. Сердце мое разрывалось – хотелось нестись в больницу к Мишеньке и взять на руки Ромчика, который тогда только-только начал вставать на ножки, доверчиво хватаясь за наши с Лешкой пальцы.

Сессию Алексей сдавал буквально с Ромкой на руках, так как малыша не с кем было оставить. Однокурсники по очереди возили по институтскому скверику коляску с улыбающимся Ромкой, пока Леша, предусмотрительно взяв и мою зачетку, бесстрашно входил в аудитории и выходил с торжествующим видом – сердобольные преподаватели, словно сговорившись, не стали нас «заваливать».

Мишаня был совсем не похож на своего брата – спал все ночи напролет, а проснувшись, терпеливо ждал, пока я возьму его из кроватки и накормлю, после чего вновь засыпал. Ромка все время пытался схватить Мишеньку – то за носик, то за ушко, но особенно его интересовали глазки братишки, поэтому нам приходилось не выпускать из вида моего старшего (о, как это странно и неожиданно звучало для меня тогда – старшего) сына.

Ромкин День Рождения мы встречали всей семьей: Лешка, я, маленький Мишенька, мама, приехавшая со своим мужем и сам Ромка, который, словно понимая, что он является «героем дня», бодро вышагивал по квартире, улыбаясь и покусывая неизменную сушку – единственное спасение для его режущихся зубов.

Мама была категорически против того, чтобы я бросила учебу и уговорила бабулю переехать к нам.

- Сдашь свою квартиру, накопишь на ремонт и будешь на старости лет жить в нормальных условиях! - убеждала она бабушку.

Бабуля, похоронившая дедушку два года назад и давно уже собирающаяся на пенсию, подумав, согласилась – окна ее дома выходили на шумный Ленинский проспект, по которому вечно, и днем и ночью, куда-то спешили машины, а подоконники, сколько их не протирай, были серыми от копоти. У нас же сразу через дорогу был небольшой парк и окно бывшей маминой комнаты, предназначавшейся бабушке, выходило в тихий дворик.

Несколько лет пролетели незаметно, как пролетает летняя ночь, как высыхает утренняя роса от ярких солнечных лучей. Мы с Лешкой заканчивали институт. Светлана тоже вышла замуж за парня, с которым встречалась больше года – известного на весь район фарцовщика Кирюху и родила дочку Ксению – она всего на полгода была младше нашего Мишеньки. Света иногда «подбрасывала» Ксюню нам и бабушка с удовольствием возилась с тремя малышами. Света тоже часто брала моих мальчишек к себе – трое малышей были почти неразлучны.

Во время зимней сессии я заметила, что Вика, которая на четвертом курсе вроде успокоилась и перестала уделять внимание моему мужу, очень плохо выглядит, ходит заплаканная. Девчонки сказали, что они пытались ее разговорить, но она молчала. Тогда мы всей группой попросила Лешу поговорить с нею. Он пригласил ее в маленькое кафе возле института после лекций, а я демонстративно ушла домой – сказала, что тороплюсь в поликлинику с Мишей, тем более что это было правдой.

Вернувшийся вечером Алексей выглядел потрясенным. Вика прорыдала у него на плече четыре часа. Оказалась, что она на шестом месяце беременности. По ее словам, она поняла, что быть с Лешей ей не суждено и попыталась устроить свою личную жизнь – стала встречаться с немцем лет сорока, который регулярно, каждые две-три недели в течение уже года приезжал в командировки. Фред, как рассказывала Вика, носил ее на руках, и она даже подумать не могла, что он давно женат и является счастливым отцом пятерых детишек. Узнала об этом Вика слишком поздно. Виктория ведь вполне сознательно забеременела и собиралась сообщить об этом Фреду, но тот почему-то не появлялся в Москве почти три месяца. Когда наконец он приехал и позвонил ей, Вика примчалась и сразу «обрадовала» будущего папу, но Фред не только не обрадовался – он грубо обругал Вику, прогнал ее, правда, предварительно дав денег на аборт. Однако на пятом месяце аборт без медицинских показаний делать никто не брался, нашлась лишь какая-то сомнительная акушерка, к которой Вика решила обратиться только в крайнем случае. А деньги Фреда она быстро истратила. Родители Вики жили в Смоленске, поэтому, конечно же, ничего не ведали о случившемся. И вот уже три недели Вика не имела представления о том, как ей быть.

Становиться матерью она не желала категорически – ребенок без отца был ей не нужен. Малыш изначально являлся «ступенькой» к замужеству в Германию, Вика хотела осчастливить взрослого мужчину, у которого, как она полагала, еще нет детей, но Фред лишь разозлился – шестой ребенок от любовницы совсем не входил в его планы. Лешка попытался уговорить Вику оставить малыша, но столкнулся с яростным выпадом:

- Кому он нужен, этот ребенок?!? Тебе? Вот и забирай! Но сначала стань ему отцом, потому что позориться – рожать без мужа - я не буду!

- Так жаль малыша… - закончил Лешка свой рассказ.

А во мне будто бы что-то перевернулось. Не знаю, может, потому, что я никогда больше не смогу стать матерью, хотя очень молода, а возможно, из-за того, что меня, беременную, поддерживал отец моих детей, мне было очень жаль Викторию. Я решила поговорить с нею и, во что бы то ни стало, помочь сохранить жизнь ее малышу.

На другой день после лекций я подошла к ней и спросила, чувствует ли она, как шевелится малыш. Вика сразу же разозлилась и ответила, чтобы я не лезла не в свое дело.

- Может, я чем-то могу тебе помочь? - спросила я.

- Конечно можешь. Отдай мне своего мужа, - злобно, сквозь зубы, прошипела она, глядя мне в глаза.

Не зная зачем, я ответила:

- Ради твоего ребенка – я согласна.

В тот же вечер я, плача, уговаривала своего любимого Лешку, отца наших сыновей, жениться на Виктории.

- Ну, знаешь… я же не вещь какая-нибудь. Не могу. Не хочу, в конце концов. Я люблю только тебя и хочу быть с тобой. Давай усыновим Викиного ребенка.

- Ты не понимаешь – рожать ребенка без отца ей стыдно, она скорее убьет его, чем родит! К тому же усыновлять нам никто не даст, ведь мы еще молоды, не работаем и у нас двое маленьких детей. А даже если и попробовать - сколько пройдет времени, прежде чем все документы будут готовы – малыш проведет в Доме Ребенка не менее полугода!

Я, сама не зная почему, любила в тот момент малыша Вики больше всех – больше Лешки, может, даже больше, чем Рому с Мишей. Вдруг меня осенило, и я перестала рыдать:

- Леш! Она же стесняется рожать малыша без отца. А что, если ты просто признаешь себя отцом ее ребенка?

- Ну, если не надо жениться, я согласен, - обняв меня, покорно сказал Алексей.

На другой день я не пошла в институт, договорившись с Лешей о том, что он попробует решить все с Викой без меня.

Домой Алексей вернулся злой, с покрасневшим лицом. Рассказал, что Вике идея понравилась, но она предупредила, что растить малыша не будет, а, если мы так переживаем за этого ребенка, она откажется от него в пользу отца, то есть Лешки. Я захлопала в ладоши, обняла любимого и закричала:

- У нас будет малыш! Как здорово!.

Леша помолчал пару минут, и, когда я перестала прыгать от радости, сообщил, что весь поток теперь знает, что у Вики будет ребенок от него:

- Представляешь, какими глазами на меня смотрели все однокурсники и преподы!

Из-за этой истории Лешка не получил красный диплом, хотя шел на твердое «отл» - преподаватели явно занижали ему оценки и осудить их мы, по логике, не имели права: аморальный тип, отец троих детей в 22 года…

Вике почему-то нравилось издеваться над нами, она будто бы мстила за свою не сложившуюся жизнь. На меня же весь институт поглядывал с брезгливой жалостью – хотелось поскорей его закончить, чтобы никого не видеть, не слышать сплетен и любопытных взглядов, мол, посмотрите, они все еще вместе! Неужели Анька потерпит такое?

Самое неприятное было, когда об этом узнала бабушка. Во-первых, она не смогла простить Лешке его мнимой измены. Во-вторых, категорически не хотела принимать будущего ребенка: «Гони его, Анна, вырастим Ромочку и Мишу сами».

20.05.2009

Сон гинеколога. Отрывки.

***

Илья.

Ильюша Душенькин был самым невысоким в классе. И не только среди мальчиков: он вообще был меньше всех. Меньше мальчиков и меньше девочек. Кроме того, Илья был честен и бескорыстно добр. Наверное, поэтому за ним прочно закрепилась кличка «Ильюшенька-душенька».
Сказать, что Илья не переживал из-за своей низкорослости и смешной фамилии – это не сказать ничего. Переживал, да еще как! Но Илья был натурой деятельной. Справедливо рассудив, что слезами горю не поможешь, Илья со второго класса пошел в детскую спортивную секцию.
К своему великому сожалению, результатов от бесконечных тренировок Илья не видел – расти он не начал. Лишь однажды, будучи уже в пятом классе, неожиданно выяснил для себя, что тренировался не зря. Мальчуган из параллельного класса, бойкий Леня Кусков, получивший двойку по городской контрольной, и от этого, видимо, пребывавший не в духе, саданул Илью по голове ранцем. Реакция Илью была неожиданной для него самого. Леня, на три головы выше Ильи, получил апперкот, упал на снег и, таращась от неожиданности, спросил:
- Ты чего? Сдурел?
- Не лезь ко мне. У меня шапка новая. Что, не видишь? – спросил Илья.
Дурацкую кроличью шапку-ушанку, подаренную мамой в прошлом месяце на День Рождения, Илья невзлюбил сразу. Но огорчать маму, которая копила деньги на подарок единственному сыну, не хотел: послушно одевал шапку каждое утро, идя в школу.
С тех пор Илью никто не трогал.
До седьмого класса Илья смиренно сносил издевательства, а потом вдруг, за каких-то полтора года, превратился в Илью – Муромца: стал самым высоким в классе.
Как-то у учительницы по физике пропала ее любимая, подаренная покойным мужем, авторучка. Ольга Павловна так безутешно плакала, что Илья, не долго думая, решил разобраться в случившемся.
Дело выглядело в его глазах настолько простым, что Илья, подумав логически, отпросился с урока «в туалет» и через 10 минут торжественно вручил пропажу Ольге Павловне.
- Как же ты нашел ее? – спросила она, вытирая слезы с покрасневшего носа и с восторгом глядя на мальчика.
- Петренко из 6 «А» любит все мелкое. Авторучки постоянно дома забывает, просит запасные у всех, и разбирает их на уроках, как маньяк. Вечно из его карманов что-то сыпется. К тому же, он у девчонок заколки таскает. И по мелочи ворует – это тоже все знают, директор с ним даже беседовала. Их класс как раз сейчас на физкультуре, я зашел в раздевалку, проверил его карманы, и точно. Нашел, - пожал плечами Илья.
С тех пор Илью называли не иначе, как «мент».
Школьные хулиганы его не любили, даже побаивались. Илье же было безразлично, как к нему относились: он был таким, какой есть. Был самим собой. Не старался казаться лучше, не искал ни уважения, ни поклонения.
Блестяще, с золотой медалью окончив школу, Илья, не долго думая, поступил в юридический: к кличке «мент» он привык – она не угнетала его так, как «Ильюшенька-душенька».
22 сентября 2009 года. 20:53.
Илья сидел за столом, глядя в компьютер покрасневшими глазами. Убийство. Убийство, но ничего не ясно. Ни одной зацепки.
«Глинская Лариса Федоровна, 1967 года рождения. Место рождения – город Москва. Адрес: Малая Волокитинская, дом 24, строение 2, квартира 8. Место работы: женская консультация №4. Профессия: акушер – гинеколог.Найдена мертвой 15 сентября 2009 года, в 21:40.»
Убита по дороге домой, шла с работы, мимо старых ржавых гаражей.
Вспомнив разговор с Палычем, судебным паталогоанатомом, Илья совсем загрустил: никаких зацепок!
Лариса Федоровна была банально задушена. Дешевыми капроновыми колготами, коих продается бесчисленное количество на рынках типа Черкизовского, и на «развалах» у каждой станции метро.
Раздался вой сирены – жена Ильи, Светлана, которая вечно «пилила» мужа за то, что он никогда не бывает дома, издевательски установила ему на мобильный телефон этот звонок – сирену.
Илья воспринял это спокойно. Вернее, ему было безразлично, какой у него звонок – он, похоже, даже этого не заметил…
Взяв трубку, Илья вздохнул. Светлана.
- Привет, Светик.
- Лапуль, ты скоро? Мы с Геником котлет нажарили, - спросила Света, как всегда, обиженным голосом.
Илья, сглотнув (знает, ох знает, жена, чем заманить мужа), сказал:
- Сейчас выезжаю.
Была у Ильи единственная слабость – он любил поесть. Хорошо поесть, плотно – именно тогда у него, как он выражался, «начинал варить котелок».
- Знаю я твое «сейчас». Давай скорее, а то Геник все слопает! – предупредила Света.
Девятилетний Геннадий был настоящим сыном своего отца – он очень любил поесть. Но, к сожалению, пока еда в прок ему не шла: как и папа, Гена был самым маленьким в классе.
Нажав «отбой», Илья, взглянув на часы в телефоне, удивился: почти девять вечера!
Уже подводя курсор мыши к «завершению сеанса», он услышал сигнал: пришло письмо.
Обреченно вздохнув, Илья открыл его.
- Длинное, зараза… а дома котлеты, - тихо сказал он, и добавил:
- Ну, ничего. Я тебя распечатаю, а дома прочитаю. После ужина.

22 сентября 2009 года. 22:40.
Плотно поев, Илья открыл папку, пока Светлана убежала секретничать по телефону со своей лучшей подругой Кариной, у которой почему-то никак не складывалась личная жизнь. Опять у нее что-то случилось? Ох, эти женщины… а у этой, Людмилы Федоровны, что произошло, интересно? Кто ее убил, почему?
Илья был настоящим профессионалом, чемпионом по раскрытию самых сложных дел - именно потому, что ни на секунду не забывал о работе: все думал, думал, искал ответы. Искал везде. В воздухе. В осенней листве. В музыке. В тех же котлетах…
Котлеты. Хорошие были котлеты. Наверное, фарш Светлана купила свежий. Фарш. Фарш… Что-то кто-то, кажется, говорил про фарш…
Илья, открыв распечатанное письмо, задумчиво почесал подбородок.
Писал его коллега, из Саровска. Сегодня утром у них был обнаружен труп женщины. Задушенной колготами. Женщина работала в больнице. В гинекологическом отделении. Акушером-гинекологом.
В кухню влетела Света и обняла Илью:
- Лапуль, кажется, Каринка выходит замуж!
- Светуль, кажется, у меня серия, - ответил Илья, глядя на пустую тарелку, где еще недавно лежали вкусные котлеты. Из свежего фарша.

***

Я

«Блин, да что ж это за жизнь!» - Лялька( по паспорту Ольга, моя законная супруга), затянувшись в последний раз, со злостью вдавила недокуренную сигарету в кучу бычков, которыми была забита пепельница – белоснежная, перламутровая, похожая на раскрывшуюся лилию.

«А что я могу сделать», - вяло пожал я плечами и взял зажигалку. Лялька, выхватив у меня только что закуренную сигарету, вскочила, выдернула свой вечно заряжающийся старенький мобильник из зарядного устройства с такой силой, что, наверное, вся розетка, да и вообще проводка старой пятиэтажки, на последнем этаже которой мы снимали квартиру, чуть не выскочила из стены. «Как меня все достало!» - она хлопнула замусоленной кухонной дверью так, что задребезжало треснутое когда-то стекло. «Пойдем, сладкая, вот так… одеваем шапочку…» - донеслось из комнаты.

«Снова к маме собралась. Обиделась. Ну и фиг с ней, хоть высплюсь», - подумал я, зевнув. В пачке не было ни одной сигареты.

Лялька собиралась преувеличенно громко – видно надеясь, что я помогу вытащить на улицу коляску. «Не угадала», - подумал я и, на ходу стягивая футболку, пошел в ванную. В ванной был хронический срач, впрочем, как и на кухне, как и в единственной комнате нашей съемной квартиры. Я бросил пропотевшую футболку на пол, в кучу описанных Алинкой пеленок, Лялькиных стрингов, полотенец и другого барахла и включил душ. Восемьдесят процентов воды полилось не из лейки, а из шланга, который я все время забывал починить. Эх, давно надо бы купить новый, но денег нет… Я настроил душ так, чтобы струя из дырки плотным потоком была направлена на меня и, сквозь шум воды, услышал: «Козел!», сопровождаемое отнюдь не слабым ударом в дверь. Понятно, за что – я не помог спустить с пятого этажа легкую прогулочную коляску. «Ничего, не сломается», - я зевнул и открыл пластиковую крышку «Хэд энд Шолдерс». Шампуня не было. Намыливая голову крохотным засаленным куском мыла, я понимал, что Лялька, наверное, в чем-то права.

Безденежье задалбливало. Денег не было ни на что. Ни на сигареты. Ни на памперсы. Ни на новые джинсы. Ни на жратву. Ни на «Фейри». Да и посуды у нас толком не было.

Мы с Лялькой поженились полтора года назад. Что меня дернуло связаться с восемнадцатилетней веселой (постоянно рот до ушей) невысокой девчушкой с роскошным бюстом? Не знаю. Ответа на этот вопрос у меня нет. Сначала вроде все было хорошо – я как раз закончил институт и, что называется, «отрывался», упиваясь свободой и собственной взрослостью. Ведь ни к кому не относятся так уважительно – подобострастно, как к врачам, от которых зависит не только здоровье, но порой и жизнь. С Лялькой же, напротив, я чувствовал себя юным и безбашенным – таким, как, наверное, ни с кем и никогда. Мы бродили по старому парку до четырех утра, без конца болтали и курили, каждые полчаса бегали к круглосуточному магазинчику за новой порцией пива. Лялькины друзья и подруги тусовались в глубине парка, на веранде, у старых сломанных каруселей. На веранде было хорошо даже в дождь – кусок крыши у стены держался прочно, и всегда, даже в самый сильный ливень было сухо и как-то по-особенному уютно. С Лялькой и ее компанией мы познакомились случайно – шли как-то с братом, спорили и вдруг неожиданно хлынул дождь. Зонтиков у нас не было, разговор был неокончен, пиво не допито – в общем, по домам было идти рано и мы побежали к веранде (быстро, пока сигареты не намокли). Веранда оказалась занята – две симпатичные девчонки сидели на большом бревне и рассматривали картинки в мобильном телефоне. Увидев нас, они обрадовались и попросили поделиться сигаретами. Потом – пивом. Дождь полил сильнее и почему-то в нашу сторону, поэтому нам пришлось прижаться к самой стене, куда не попадали капли. Так мы и стояли вчетвером, прислонившись, друг к другу – вспотевшие от неожиданно жаркого денька «бабьего лета», немного промокшие.… Потом дождь кончился, мы с Митькой уже не помнили, о чем спорили, и продолжали стоять вместе с девушками, болтая ни о чем… Я забыл о завтрашнем дежурстве, о том, что у мамы сегодня День Рождения и надо бы вообще-то позвонить ей и поздравить. Я стоял и прижимался к черной Лялькиной маечке с дурацким розовым улыбающимся черепом. Майка была немного залита чем-то сладким и давно высохшим, наверное, соком. Тогда меня это умилило…

Ближе к вечеру подтянулась компания Ляльки – трое ребят и две девчонки, с двумя гитарами и бутылкой дешевого вина. Митяй, потусовавшись еще часок, отправился к жене, которая уже «закидала» его смсками, а я остался. В тот вечер, да и во все остальные, я был спонсором – Санек, один из ребят, несколько раз бегал за пивом, сжимая в потном кулаке мои честно заработанные десятирублевки. Я слушал песни «Наутилуса» и «Агаты Кристи», курил, тискал Ляльку и чувствовал себя абсолютно счастливым и беззаботным.

То утро я встретил дома у Ляльки. Проснулся от запаха сигарет. Лялька сидела и курила рядом со мной в постели, подложив под спину две подушки. Пепел падал на пододеяльник и я машинально воскликнул: «Осторожно!» «А, забей!» - Лялька встала, взяла пододеяльник и, стряхнув пепел прямо на пол, вновь улеглась рядом.

***

У Алинки четвертый день температура под сорок, а эти курицы не могли вызвать скорую! Участковый педиатр не понимает ни черта! Явно – воспаление легких! Дыхание учащенное, синюшный носогубный треугольник, ребенок кашляет кровью и весь в поту - я не понимал, почему сразу не направили на рентген, как можно было довести ребенка до пневмонии? Сжимая в руках маленькое горячее тельце, я качал дочь. Она тихо плакала, даже не плакала, а обессилено стонала. Я осторожно сел в старое продавленное кресло, положил задремавшую Алину себе на грудь, стянул с кровати плед и укрыл ее. Из-за двери показалась теща, я махнул ей рукой, как отмахиваются от назойливой мухи и она, тихо поставив на стол бутылочку с чаем, ушла, закрыв дверь. Качая дочь, я не заметил, как уснул сам…

***

Какая радость, что получилось устроить Алинку в садик! Какая удача! Одной рукой я держал ускользающую Алинкину ладошку, в другой нес пакет с запасными колготками, пеленкой и новыми белыми туфельками (для того, чтобы ходить в группе). Я открыл дверь и почему-то стал спускаться вниз, по серой холодной лестнице, держа Алинку за руку. Алина хныкала и упиралась. «Ну не плачь, малышка! Всем детям сначала не нравится в садике, потом привыкнешь!» - строгим тоном авторитетного отца говорю я ей. Алина в ответ разражается бурным плачем. Мы, спустившись еще на один пролет, оказываемся перед дверью. «Странная группа – в подвале, что ли? Без окон? Лестница вниз. Куда смотрит санэпидемстанция, интересно» - подумал я с недоумением и открыл тяжелую покосившуюся обитую железом дверь. Оказавшись в огромной, размером, наверное, с футбольное поле комнате, тускло освещенной несколькими лампочками, висевшими на низком сером потолке, я чуть не оглох. Кругом были малыши. И все плакали. Плакали как-то тихо, безнадежно, но из-за того, что их было много, плач превращался в какой-то оглушительный гул, от которого разрывалась душа. Кругом – ни одной игрушки. Серый, грязный, покрытый лужами бетонный пол. Дети, все как один, были почему-то совсем без одежды. Они сидели, стояли, ползали, держась за стены, некоторые, самые маленькие, лежали на ледяном полу. Я, отпустив Алинкину ладошку, поднял малыша, на которого чуть не наступил, войдя в эту комнату. Ребенок не плакал, а тихо всхлипывал. Тельце его было совсем холодным, странно холодным. Малыш посмотрел мне в глаза и от ужаса я чуть не уронил его. Он точь-в точь был похож на моих племянников, Славика и Данилку! Месяцев в шесть они были копией этого ребенка, которого я сейчас держал на руках! О Боже! Меня словно ударило током. Приблизительно год назад я делал аборт жене брата, Наташке! Был мальчик, девять-десять недель… это он! Точно он. Но этого не может быть! Бред… Ребенок смотрел на меня как-то безнадежно и серъезно, а я вдруг почувствовал, что начинаю задыхаться, что мне надо закричать, громко, так, чтобы оглохнуть, потому что иначе я сойду с ума. Я закричал, но вместо крика раздалось какое-то сиплое карканье. Плачущая Алинка, тянувшая меня за карман джинсов, показывала пальчиком куда-то вправо. Я повернулся. Возвышаясь над малышами, в грязно – сером окровавленном халате стояла Нина Павловна, моя медсестра. «Ну, что стоишь? Раздевай Алинку!» - приказала она. «Зачем? Здесь же холодно?» - просипел я. Мой голос меня почему-то не слушался. «Все. Теперь ты не командир мне. Раздевай Алину» - Нина Павловна подошла и стала стягивать с Алинки желтый с мишками сарафанчик, который мы с Лелькой специально купили для садика – чтобы наша дочка была самой красивой. «Алина, отталкивая Нину Павловну, визжала и рвалась ко мне, а я, словно окаменевший, стоял с малышом на руках и смотрел на них. Нина Павловна, схватив Алинку, стянула с нее белые колготки и потащила мою девочку, упирающуюся и совсем голенькую, к покосившейся двери, едва видневшейся в полумраке комнаты. Я, перепрыгивая через лежащих и ползающих детей, побежал за ними. Нина Павловна быстро отворила дверь и проворно проскользнула внутрь. Алина, с расширенными от ужаса глазами, вцепилась в косяк. Нина Павловна рванула Алинку с нечеловеческой силой, и моя дочь скрылась за ужасной дверью в кромешную тьму, куда я не смог войти – какой-то черный туман, как магнит, отталкивал меня. Я пытался провалиться в эту будто надувную мягкую страшную черноту за моей девочкой, но слышал лишь постепенно сливавшийся с тишиной Алинкин плач. Вдруг малыш, которого я по-прежнему держал на руках, схватил крестик, висевший у меня на цепочке много лет (его на шестнадцатилетние подарила мама) и поднес к моему лицу, не отрываясь, глядя в мои глаза.

Я зажмурился от неожиданности и… проснулся. Оказывается, это был сон. Ужас. Митькин ребенок… не Славик и не Данька… Алинка… Алина! Дочка, лежащая у меня на руках, была какая-то неестественно бледная. Плюс тахикардия. Плюс снижение пульсового давления. Похоже на инфекционно-токсический шок. Раздался звонок в дверь. Скорая. Наконец-то.

Через час, отправив Ляльку с Алинкой в больницу, я тупо брел по бульвару, докуривая последнюю сигарету. Кошмар. Неизвестно, выживет ли моя дочь.

Я посмотрел на небо. Собиралась гроза. Вдруг между листвы что-то блеснуло. Крестик… Крест. Передо мною , за деревьями, стоял огромный храм. Я часто ходил этой дорогой, но почему-то не замечал его… и не заметил бы, наверное, если бы не тот малыш, из сна, мой племянник… которого я собственноручно убил тринадцать месяцев назад… о, Боже. Что же это получается? И всех остальных детей – тех, их моего сна, значит, тоже убил я… Вздохнув, я выбросил сигарету и подошел к храму. Из храма доносилось пение. Я опять вспомнил свой сон, ту комнату, медсестру Нину Павловну, которая умерла этой зимой, несмолкающий, вечный детский плач, Алинку… Состояние Алины очень тяжелое, она между жизнью и смертью - как врач, я это отчетливо осознавал. Алина и мой нерожденный племянник… «Вам свечку?» - услышал я, словно сквозь туман. За свечным ящиком стояла миловидная женщина в платочке. Она улыбнулась и снова спросила – «Так какую? Которую по два или по пять?» «Чего по пять? Миллилитров? Альбумина? Реополиглюкина?» Какой вес у ребенка?» - тупо переспросил я женщину. Я думал об Алине. «Что у Вас случилось?» - она смотрела на меня, округлив глаза. «Моя дочь, Алинка… она в больнице. Пневмония» - не зная зачем, объяснил я незнакомке. «Закажите сорокоуст о здравии. Она крещеная?» - спросила женщина. «Да. В два месяца крестили, приезжала мама, она настояла», ответил я. «Слава Богу!» - женщина, улыбнувшись, написала что-то на бумажке. «Сколько стоит? У меня нет с собой денег» - я пошарил по карманам, тщетно пытаясь найти хоть какую-то сумму. «Ничего, завтра принесете» - она всунула мне в руку свечку и сказала: «Идите же. Служба уже началась».

Я прошел дальше. Кругом висели иконы, сквозь огромные окна виднелось предгрозовое небо, но солнце сияло - та часть, где оно находилось, оказалась абсолютно безоблачной. Что-то похожее творилось с моей душой. Я подошел ближе к окну. И оказался перед иконой. Богоматерь с младенцем на руках. Перед ней горело множество свечей. Я стоял и смотрел на огоньки. Сколько их? Свечей? Сколько абортов я сделал? Перед моими глазами все кружилось, огни свечей превратились в бесконечный хоровод. «Свечку некуда поставить? Сейчас, я уберу, милый» - древняя бабуля в платочке ловко вытащила, не боясь обжечься, почти догоревшую свечу. «Ставь». И я, наверное, впервые в жизни, неловко зажег свечу и поставил ее. Теперь мой огонек кружился в хороводе вместе с остальными. Не знаю, сколько я стоял, почти все свечи уже все потухли, лишь несколько самых толстых неторопливо догорали в тишине и полумраке. Служба давно закончилась. Передо мною стояла та самая старушка. «Милый, пора храм закрывать. Приходи завтра» – виновато сказала она. Я вытер слезы (надо же – даже не заметил, что плачу), кивнул и вышел на улицу.

Лил дождь, грохотал гром, сверкали молнии. Я промок за несколько секунд. Джинсы стали тяжелыми и неудобными и я подумал, что, наверное, мобильник сдохнет. Мои слезы моментально смешались с дождем, я шел и спокойно плакал – все равно никто ничего не заметит. Впрочем, улица была совершенно пуста. Дождь нещадно хлестал деревья, их ветки прогибались, чуть ли не до самой земли. Воздух был пронзительно – свеж, я дышал глубоко, и это не давало мне разрыдаться. Я вспоминал маленькую ручку, протягивающую мне мой крестик и серьезные серые глаза малыша. Эта ручка… правая, тогда, во время аборта, она была оторвана мною, кюреткой, и голова… и тельце превратилось в месиво кровавых ошметков. Но почему я не понимал все раньше? Когда я стал думать так, как думал еще вчера, когда эти дети для меня были всего лишь биомассой?

25.05.2009

Рубрика: У песочницы. — admin @ 21:07

08.06.2009

Рубрика: Разное — admin @ 09:05

08.07.2009

Рассказ.

Рубрика: Переплывая реку... — admin @ 15:16

Так будут последние первыми, и первые последними,

ибо много званых, а мало избранных

Мф. 20:16

Переплывая реку…

Негодных же и бабьих басен отвращайся,

а упражняй себя в благочестии

1Тим. 4:7

Одиннадцать лет назад

Я

- Алла, да ты с ума сошла! Одинокая, сын не работает, дочь с синдромом Дауна – обуза. А тут еще и ребенок! Нет, ты только представь, как ты будешь жить! - Марья Константиновна, грузная женщина с оплывшим, нездорового цвета лицом, покачала головой.

Я сидела за столом, обхватив голову руками. Сейчас мне было действительно страшно, страшно, как никогда. Моя Инночка беременна! Моя пятнадцатилетняя дочь – вечный ребенок, безобидное создание, - вот уже четыре месяца носит под сердцем новую жизнь.

- На, вытри глаза, - Марья протянула мне платок, - и прекрати рыдать. Надо решение принимать, в конце концов. Как же ты любишь себе и другим жизнь усложнять, Алла. Надо бороться с обстоятельствами. Надо о себе думать. Кто еще о нас подумает? Твой Витька или Генка мой? - Марья, пожав плечами, тяжело вздохнула.

«Как ей сказать? Как?» - думала я, накручивая промокший от слез носовой платок на палец.

***


Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят

Мф. 5: 8

Двадцать шесть лет назад

Я

«Девочка, хорошая моя, красавица, милая! Почему же так случилось? Я так ждала тебя доченька», - безутешно рыдала я, держа на руках мою малышку. Педиатр, Дарья Петровна, покачала головой:

- Возьми себя в руки. У тебя муж хороший, сыну пять лет. «Себя всю оставшуюся жизнь на муки обречешь и мужиков своих? Ей в интернате лучше будет, среди таких же.

Я отвернулась к окну. Хмурый декабрьский промозглый день, снег сыплет огромными хлопьями и тут же тает…

- Павел у тебя хороший: не пьет, руки золотые, жаль его потерять-то будет, Алла. Ладно, детка, утро вечера мудреней… подумай. Подумай до завтра. - Дарья Петровна взяла из моих рук безмятежно посапывающую Инночку и вышла из палаты.

На другой день я ушла из больницы со свертком в руках. Никто меня не встречал, лишь снегопад, упрямо продолжавшийся вторые сутки, был моим спутником те полчаса, пока мы с Иннушкой добирались домой. Я укрывала ее шерстяной шалью, связанной лет десять назад моей бабушкой, но мокрый снег все равно проникал через отверстия еще Витиного кружевного «уголка», и тогда малышка смешно морщила носик, но не просыпалась.

Тот день был какой-то мрачный, а к трем часам, когда я подошла к нашему двухэтажному бараку, уже смеркалось. В подъезде тускло светила лампочка, и я, старательно обходя огромные, не высыхающие даже жарким летом лужи, подошла к двери. Витюша будто бы ждал меня – дверь сразу открылась. Лицо его было недовольным.

- Папа ушел к дяде Ване. Она плохая! - Насупившись, Витя показал пальцем на сверток.

- Здравствуй, сынок! - Я скинула в коридоре сапоги и вошла в комнату.

Стол, как обычно, был завален радиодеталями. На диване громоздился корпус транзистора с какими-то проводами – мужу Павлу, мастеру на все руки, часто приносили сломанные телевизоры и неработающие приемники…

Я подошла к Витиной кровати и положила на нее Инночку.

- Убери! - грозно сказал Витя.

- Сынок, ее положить некуда. Видишь, везде папины детали, а мне надо снять пальто. Я приберусь, соберу ее кроватку и положу твою сестричку туда, - ответила я.

- Папа сказал, что она не моя сестричка! Папа сказал, что она плохая!

Витя затопал ногами и разрыдался. Я взяла его на руки, села на кровать, где лежала Инночка, и заплакала. Витя замолчал, первые несколько секунд изумленно смотрел на меня, потом зарыдал еще горше. Я гладила непокорные, торчащие «ежиком» волосы сына и без конца повторяла: «Все будет хорошо, сынок. Успокойся. Не плачь. Все образуется». Витя, всхлипывая, обнимал меня одной рукой, а другой пытался развязать бинт, которым был замотан сверток, звавшийся Инночкой – красные ленточки Павел так и не купил… Малышка тихонько посапывала.

- Какой маленький носик! - засмеялся Витя. - Мам, почему папа сказал, что она плохая?

Через час зашла Марья, живущая на втором этаже.

- Где Павел? Ох, что ж ты творишь, Алла! Люди засмеют тебя, муж бросит. Сказала бы всем, что ребенок в родах умер. Дарья-то молчала бы!

Дарья Петровна, одинокая, бездетная, была маминой подругой, и я выросла практически у нее на глазах. После смерти мамы она продолжала опекать меня, давала советы, как жить дальше. Я с детства настолько привыкла молча выслушивать ее наставления, но потом все равно поступать так, как считала нужным, что практически не обращала на ее советы внимания. Просто по-своему любила ее, давая выговориться. Я вздохнула и, завинчивая последний шуруп (старенькая Витина кроватка была почти готова), сказала:

- Мань, поставь чайник, пожалуйста.

- Алла! Да что ж это такое, а?

Марья подошла к Инночке, которая уже проснулась и недовольно пыталась вынуть ручки из туго запеленатого байкового одеяльца. Витя сидел рядом и смотрел на сестренку. Подняв глаза, он спросил:

- Теть Мань, тебе она тоже не нравится? И папа сказал, что она плохая. Она играть не умеет, да?

- Ох, Господи! Да что же ты творишь, Аллочка! Зачем всем жизнь-то ломаешь?

- Мань, иди домой. – Положив отвертку, я подошла и взяла на руки дочь. – Я устала, и ребенка кормить пора.

- Ты что же это, выгоняешь меня? Ты что?

Марья, широко раскрыв глаза, смотрела на меня с обидой и недоумением. Я, не обращая на нее внимания, расстегнула халат и стала кормить дочь. Инночка радостно схватила грудь и, зажмурившись от удовольствия, начала есть. Марья, постояла еще минуту, покачала головой и молча ушла.

Дарья Петровна зашла через неделю, осмотрела Инночку и грустно вздохнула:

- Как знаешь, Алла. Как знаешь….

Потрепав по голове Витюшу, с интересом изучающего какую-то отцовскую книгу, она добавила:

- Ты девочку-то окрести, Алла, окрести. Сердечко у нее слабенькое. Давай вот прямо завтра, в субботу, и пойдем.

- Зачем, Дарья Петровна? - недоумевала я. - Виктора не крестили, и сама я некрещеная.

- Крестили мы тебя, Алла, трех месяцев тебе еще не было!

- Ну, крестили. Разве жизнь у меня легче от этого стала? - с горечью вздохнула я.

- Стала легче, Аллочка, стала, детка. - Дарья Петровна обняла меня. - Ты ведь болела сильно – как родилась, не ела почти ничего, от молока материнского отказалась, козьим тебя вскармливали, а ты срыгивала все время, в весе не набирала. Я уж думала, не выживешь, а бабка моя, еще живая была, подсказала: «Окрестите ребенка-то». Мы с матерью твоей от безысходности – хуже не будет – понесли тебя в храм. А окрестили, ты как заново родилась: кушать начала, здоровенькая и кругленькая стала.

- Хорошо, - вздохнув, я пожала плечами.

В городке у нас было два храма. Тот, который у реки, разрушенный, стоял в отдалении, глядя пустыми глазницами выбитых окон на заброшенное кладбище, у деревушки. Эта деревня, прилепившаяся к городу несколько столетий назад, по-моему, давно стала его неотъемлемой частью. Другая церковь, действующая, находилась в противоположной, северной части города, на самой окраине. Она стояла на холме, возвышаясь, окруженная старыми деревьями и крест ее был виден почти отовсюду, призывая нас задуматься о наших душах, о наших жизнях, о нашем спасении…

Но я в то время не думала ни о чем – просто хотелось жить, растить детей. В храме я не бывала – только несколько раз в год приходила на кладбище, располагавшееся рядом с церковью, где были похоронены мать, отец, тетка…

На другой день я, старательно закутав дочь – день был морозный - отвела Витюшу к Марье, пусть с Геной поиграют. И пошла в церковь, где уже ждала меня Дарья Петровна, вызвавшаяся быть крестной.

В церкви было как-то светло и празднично. Золотоволосый молодой священник окрестил Инночку, зачем-то дав ей другое имя – Ирина. И я почувствовала какую-то необъяснимую радость и покой в душе.

- Я призываю на Вашу семью Божие Благословение, - сказал он мне уже после крестин, когда я на скамейке заворачивала дочь.

- Спасибо, - ответила я, не зная, что сказать, и мы с Дарьей Петровной вышли из церкви. Домой я пришла умиротворенная, буря чувств, бушевавшая внутри меня, куда-то исчезла, и в душе поселился покой.

Пророчества Марьи и Дарьи Петровны сбылись: через четыре месяца мой Павел, непьющий и некурящий, с которым мы жили дружно, без ссор и споров, все-таки ушел к Зинаиде, парикмахерше, и практически не навещал нас, только брал иногда Витю, катал на «Запорожце», а к вечеру привозил. На дочь даже не смотрел, и ею не интересовался. «Не моя», и все…

Марья, подруга, все-таки смирилась с тем, что я не отказалась от Инночки, и по-своему привязалась к ней. Часто заходила ко мне и подолгу сидела, глядя на девочку:

- Глянь, какая спокойная! Вот как ни приду – все молчит, не плачет! Ангел!

Я лишь молча улыбалась в ответ. Инна и вправду была спокойной: ела, спала или просто лежала, глядя по сторонам. Витюша, так и не поняв, почему сестренка была «плохой», тоже тянулся к малышке: то катал ее в коляске, то тряс машинками перед крошечным личиком, то показывал книжки.

- Не кусай книгу, Инна, ее читать надо! - строгим голосом говорил сестренке старший брат.

- А ты почитай ей, - предлагала я Вите.

И он садился, читал по слогам, а Инна внимательно слушала, широко распахнув глаза. Это было любимое занятие моих детей. Витя, выучивший все буквы еще в четырехлетнем возрасте, любил читать, Инна же обожала слушать.

А люди и впрямь не давали проходу. Все так и норовили взглянуть на Инну, обсудить, осудить, укорить меня… Я не знала, куда деваться от этих взглядов, советов, и сплетен, как паутина оплетающих всех в нашем маленьком городке, где все друг друга знают, где ты, как на ладони.

Когда Витюша пошел в школу, Инночка, на удивление врачей, почти ничем не отличалась от малышей ее возраста, уже немного разговаривала и научилась пользоваться туалетом. Жили мы впроголодь, денег не было даже на самое необходимое, и я вернулась работать поваром в детский сад, куда ходил Витя, а Инна пошла в ясельную группу. На первом родительском собрании разразился скандал. Возмущению родителей не было предела – их дети в одной группе с дебилом! Я попыталась объяснить, что моя дочь не агрессивна, но мне это не удалось. Первые три месяца пребывания в саду были для нас с Инной очень тяжелыми. Я часто плакала на кухне, и если бы не поддержка заведующей, всегда относившейся ко мне благосклонно, ни я, ни Инночка в детском саду бы не остались.

Вернувшись на работу, я будто бы вышла из спячки, очнулась от предательства Павла, обрела, наконец, покой. Появились какие-то деньги, исчезли проблемы с едой: хлеб, молоко, а порой и мясо я приносила Витюше из садика. Иногда перепадало и Марье, которая в свою очередь, выручала меня: ее сын, Гена, учился в одном классе с моим Витей, был на две головы выше его и все Генкины рубашки, пальто и даже школьный костюм донашивал Виктор.

Жизнь текла, время летело. Я привыкла к косым взглядам, упрекам и оскорблениям, научилась не обращать внимания на презрительные усмешки - они стали частью моей жизни, как солнечный свет, как снег зимой, как роса на летнем лугу …

Первые полтора года Инночка почти не выделялась из группы детишек, гуляющих на площадке сада. Просто более спокойная, молчаливая, с курносым носиком-пуговкой, миндалевидными глазами и круглым лобиком - она напоминала маленькую фарфоровую куклу. Однако уже год спустя ей стало доставаться от ребятишек - вероятно, родители убедили своих малышей, что Инна не такая, как все. К тому же моя девочка была совершенно беззащитна. Она никогда не давала сдачи, никого не обижала и не обижалась. Не успевали у Инны высохнуть слезки, как она вновь улыбалась своим обидчикам.

Мне было до боли жаль мою малышку, и я уговорила заведующую оставить ее в младшей группе, где детишки были менее агрессивны, еще на год, тем более, что Инна была чрезвычайно маленькой, хрупкого телосложения. Через год история повторилась: подросшие малыши стали издеваться над Инночкой, я вновь слезно умоляла заведующую оставить Инну в младшей группе еще… Так, год за годом, моя дочь провела в младшей группе шесть лет своей жизни, помогая воспитателям одевать малышей, убирать за ними игрушки. Все полюбили мою девочку, ласковую, безотказную и спокойную, но дальше оставаться в детском саду было уже невозможно.

Я устроилась уборщицей в школу, где учился Витя, а Инна, которой к тому времени исполнилось восемь лет, пошла в первый класс. Первого сентября, на линейке, все не спускали глаз с Инночки, а она стояла и улыбалась, ничего не замечая: ни злых взглядов, ни осуждающе сомкнутых, уголками вниз, губ, ни презрительных слов. Или замечала, но не могла ответить: не было в ней ни агрессии, ни презрения, ни злости, не было совсем, даже в зачаточном состоянии… Я с болью в душе понимала, что моя дочь – идеальная мишень для злых, бессовестных людей, любящих издеваться над более беззащитными.

С чем только мне не пришлось столкнуться в школе! Если в детском саду, в последние годы пребывания в нем, к Инночке родители малышей, видящие, что Инна помогает и заботится о них, относились хорошо, то в школе все было иначе. С учительницей я договорилась, что Инна на перемене будет сидеть в классе, но дети и там «доставали» ее – забегали в класс, обзывали. Но так, как на все слова Инна реагировала неизменной молчаливой улыбкой, ребята стали бить ее, обливать водой, портить тетради и учебники.

Однажды в конце зимы, уже перед весенними каникулами, учительница после звонка на урок вызвала меня в класс. Инна сидела, ее школьное платье было залито чем-то темным. Я сообразила, что это кровь, только когда увидела, что она вытирает нос. Схватив дочь на руки, я побежала к медсестре. Осмотрев ее, медсестра отправила Инну в больницу с подозрением на сотрясение мозга. Диагноз подтвердился, Инночка провела в больнице две недели. Никто из детей не признался в содеянном.

После этого случая я забрала из школы мою девочку, хотя мне было обидно, ведь Инна неплохо читала и, как мне казалось, ненамного отставала в развитии от сверстников. Но, к сожалению, через несколько лет я поняла, что Инна учиться не сможет, – ее сознание, все ее существо оставалось на уровне семи-восьмилетнего ребенка.

Я (деваться мне было некуда) работала в школе уборщицей. Правда, через год мне повезло, повар ушла в декрет, и я начала работать по специальности - поваром в школьной столовой. Инну я брала с собой на работу, она тихо сидела на стуле, с улыбкой глядя на меня, или помогала: чистила картошку и лук.

Летом мы всей семьей – я, Витя и Инночка - возились на небольшом участке, в получасе ходьбы от дома. Пропалывали картошку, собирали смородину. Инна очень любила это место. Могла часами сидеть, тихо разговаривая с какой-нибудь травинкой или жучком. Не было ни мгновенья в жизни, чтобы я пожалела о том, что тогда, в роддоме, не отказалась от нее. Павла я любить не переставала, в какой-то мере я понимала его. Трудно жить с тяжелой ношей, грузом презрения окружающих. Он не выдержал, он просто не выдержал. А я выдержала, оказалась сильнее - вот и все. Прости, любимый. Прости, что я не смогла отказаться от нашей девочки…

Шли дни, недели, годы… Каждый новый день был похож на предыдущий. Осенью, зимой и весной – работа; летом – огород. И, конечно же, дети. Я занималась с Инной: учила ее читать, писать, пыталась изо всех сил сделать мою дочь более самостоятельной. Вите же я уделяла гораздо меньше времени, так как на фоне Инночки он казался мне беспроблемным ребенком: учился неплохо, был самостоятелен, много читал. После окончания школы сын, так и не определившись, куда пойти учиться, потерял целый год. В основном сидел дома, читал, учился играть на гитаре по какому-то учебнику, который нашел в библиотеке, а потом ушел в армию.

Два года пролетели незаметно. Я скучала по Вите, по хоть и редким, но шумным мальчишеским посиделкам в нашей тесной однокомнатной квартире, по его бренчанию на гитаре и неизменно, по привычке, вечерами жарила ему картошку. Жареную картошку Виктор обожал, как и его отец. Павла я видела редко. Виктор, повзрослев, стал сам ездить к нему, на другой конец города. Я не препятствовала, просто радовалась, что Павел любит нашего сына. Детей Зинаида ему так и не родила, они даже не расписывались.

За два года, пока Виктор был в армии, Павла я видела лишь однажды, в универмаге – он покупал что-то в отделе сантехники. Нас вроде бы даже и не заметил…

Весной вернулся Виктор, начались проблемы. Я настаивала, чтобы он шел учиться, а Витя вместо этого устроился работать на мебельную фабрику.

- Сынок, определись хоть куда-нибудь! В трех часах езды техникум есть, или в столицу поезжай! - каждый вечер уговаривала я Виктора.

- Мать, отстань. - Витя, лежа на диване и бренча на гитаре, отвечал неохотно и односложно, казалось, что-то обдумывая.

А Инночка, которая, как обычно, каждый вечер, в пять часов, перед приходом Виктора с работы, чистила ему картошку на ужин, сидела и с любовью смотрела на брата.

Причину задумчивости сына я поняла через пару месяцев, когда он сообщил мне, что переезжает жить к Оксане, дочери директора фабрики. Оксана, круглолицая крашеная блондинка, двадцативосьмилетняя, разведенная и нигде не работавшая, «обхаживала» Виктора недолго – много ли надо парню после армии?

- Как знаешь, сынок, - пожала я плечами, - только все-таки без профессии ты не проживешь, станешь Оксане неинтересен, и самому жить скучно будет. Господи, в кого ты пошел! Отец твой ни минуты без дела не сидел! - вырвалось у меня.

- А ты, образованная, не очень-то ему и нужна, - бросил Виктор.

И тут же, словно спохватившись, обнял меня и прошептал:

- Мам… прости.

Я выскользнула и, отвернувшись, чтобы сын не увидел, как скривились мои губы и хлынули слезы, принялась складывать его вещи: брюки, рубашки, носки.

- Сынок, гитару в пакет положи. Дождь ведь, намокнет, - сказала я нарочито бодрым голосом.

- Ма, не волнуйся, не успеет. Оксана на машине подъедет. О! Кажется, это она сигналит! – Витя чмокнул меня, быстро схватил сумки, гитару и выбежал за дверь, помахав сестре на прощанье.

Инна, улыбаясь, что-то рисовала. Слова сына будто бы застряли у меня в душе. На секунду мне показалось, что время остановилось. Я вспомнила, как Павел впервые не пришел ночевать, и вдруг ощутила ласковое прикосновение – Инна тихонько подошла ко мне и протянула рисунок – на нем почему-то оказался изображен тот самый транзистор, который лежал разобранный на диване в тот день, когда мы с Инной вернулись из роддома…

22.09.2009

О ювенальной юстиции и законе эмбриональной рекапитуляции.

Ювенальная Юстиция - раздел юриспруденции, связанный с делами несовершеннолетних (защита прав детей и подростков). Используется во многих современных судебных системах стран.
На практике же адвокаты встают между детьми и их родителями, и заповедь о почитании родителей оказывается попираемой
Закон о разрешении абортов отменил заповедь “Не убий”
Ювенальная юстиция отменяет заповедь о почитании родителей.
Наш мир подходит к закату, но в нем предстоит жить нашим детям, внукам. Можем ли мы как-то повлиять на происходящее?
О пользе прививок, как никогда за последние годы, настойчиво, говорили на общих родительских собраниях и в школе, где учатся трое моих старших детей (кстати, в школе уже работает омбудсмен), и в детском саду, который посещает младший – жестко требовали, чтобы все прививки были сделаны.
На общешкольном родительском собрании присутствующим сообщили, что более нельзя дополнительно заниматься с детьми в школе. Было предложено заниматься репетиторством на дому.
Мой средний сын отстает по одному из предметов. Учитель, с которой сын занимался в прошлом году, сказала, что не против приходить к нам домой, и мы договорились об обоюдно удобном для нас времени.
В назначенный день педагог пришла, начала осматриваться, комментировать. Я удивилась – в прошлом году к моей дочери (она находилась на домашнем обучении после аварии) на дом ходили трое учителей, которые, сняв пальто и разувшись, ни на что не глядя, отказываясь даже от чашки чая, проходили в комнату дочери, занимались с ней и так же незаметно уходили.
Я проводила педагога в комнату сына. Позанимавшись положенное время, она начала ходить по квартире. Смотреть все, приговаривая “А это у вас что? А почему у вас в спальне такая кровать? А это чья комната? Младший еще не проснулся? А я бы хотела с ним побеседовать. А где комната младшего? А мама ваша от вас далеко живет? А вы у мамы одна? А сколько брату лет, у него дети есть?”
В этот день к нам в гости ненадолго приехала моя мама, и мы торопились – хотели пойти всей семьей в кафе, чтобы отметить ее День Рождения, да и просто посидеть, поговорить – я не видела ее почти месяц и очень соскучилась. Учительница все не уходила – вроде все было оговорено – и о занятиях, и о проблемах в учебе старших детей…
Проснулся младший сын, которому три года, и она тут же стала с ним знакомиться, что-то спрашивать, заметив между делом, что он очень уж худенький и какой-то странный… Ребенок со сна, в пижаме, жался ко мне и смотрел на незнакомую тетю настороженно.
«Почему он ничего не говорит?», - спрашивала учитель, пытаясь взять ребенка за руку. Я с недоумением ответила ей, что ребенок, вообще-то, только что проснулся – мне показалось странным, что педагог, пришедшая заниматься с моим средним сыном, настойчиво пытается пообщаться с младшим
Говоря откровенно, было неприятно, что посторонний человек ходит по моей квартире, заглядывает в спальню, изучает кровать, на которой спим мы с мужем, задает некорректные вопросы. Я старалась быть любезной, кивала и приветливо предлагала зайти в очередную комнату, отвечала с улыбкой, хотя внутри меня все кипело от возмущения – будь на ее месте кто-то другой (не педагог моего сына) я бы, возможно, ответила резко, по крайней мере, не стала бы обсуждать мою спальню с практически незнакомым человеком.
Учитель давно обулась, меня ждала мама, которой надо было скоро уезжать, рядом стоял малыш - его надо было кормить полдником, старшие дети ждали, когда же, наконец, мы пойдем в кафе, а педагог все спрашивала, спрашивала…
Я несколько раз отходила, намекая, что у меня дела. Подошел муж, ответил на некоторые вопросы.
Наконец, учитель ушла (пришлось дважды открыть входную дверь).
Сопоставив все факты (закон о ювенальной юстиции принят только что), я поняла, что далеко не просто так отменили репетиторство в школе – теперь учителя, работающие на ювенальную юстицию, будут свободно ходить по домам, а придраться всегда есть к чему – стоит только поискать.
Возможно, у меня маразм, а учитель просто милая, доброжелательная и любознательная женщина.
Однако когда она ушла, муж сказал следующее: «Пусть пострадает моя работа, но с детьми я буду заниматься сам и никого в дом с сегодняшнего дня пускать не позволю».
Неделю назад знакомая рассказала, как врач из поликлиники дотошно рассматривала синячок на ручке ее пятилетней дочери и расспрашивала девочку об его происхождении: «Откуда у Ксенечки синячок? Ксенечку наверное мама бьет?».
Бывают ли дети без синяков? Сомневаюсь – с момента, когда малыш впервые встанет на ножки и начнет учиться ходить, он постоянно будет падать и ударяться обо что-либо – проконтролировать это практически нереально.
Мой младший сын приходит из садика в синяках – то о бортик песочницы ударится, то коленку расшибет – я считаю, что это нормально и претензий к воспитателям не предъявляю - ребенок двигается, познает мир. Кстати, он аллергик, на ножках и ручках его часто появляются пятна, происхождением которых интересуются воспитатели – каждый раз я объясняю, что у сына от любого комариного укуса начинается раздражение, как и от съеденной шоколадной конфеты…
Когда старшему сыну было шесть лет, он, находясь в детском саду, сломал руку – но и тогда у меня даже в мыслях не было предъявить претензию воспитателю – напротив, я, как могла, успокаивала расстроенную женщину.
Старшие, как любые нормальные дети, тоже приходят из школы и с прогулок в ссадинах – то в школе на перемене толкнут, и локоть поцарапается о стену, то на детской площадке случайно получат кроссовком в нос, залезая по лестнице, друг за другом – возможно ли предугадать подобное?
Возможно. Если не пускать ребенка в садик, школу, на прогулку, отнести велосипед на помойку. То есть, если лишить ребенка детства.
К чему еще можно придраться? Если родители повышают голос на своих детей – это повод насторожиться? Нет. Зайдите в детский сад в дневное время. Не вечером или утром, когда садик полон родителей, которые отводят и забирают малышей, а в обеденное время. Воспитатели так кричат на детей, что страшно становится – если бы так закричали на меня, я, взрослая женщина, вероятно бы испугалась. Но воспитателей я не осуждаю – попробуйте призвать к вниманию и порядку двадцать малышей! Без резкого оклика это порой просто невозможно.
А на днях один из моих детей пришел домой в слезах – учитель накричала на ребенка так, что я успокаивала его весь вечер. Но жаловаться идти я не собираюсь – не вижу смысла, потому что конкретно этот ребенок в данном предмете соображает туго настолько, что на месте педагога, я бы, возможно, тоже вышла из себя, объясняя одно и то же по нескольку раз. Поэтому, попросив ребенка не обижаться на учителя, а пожалеть его (детей много, а педагог один) я закрыла эту тему.
Уважаемым омбудсменам я бы посоветовала смотреть за порядком не только в семьях, но и в школах, и в детских садах, и быть терпимее к родителям – иной раз повысить голос на ребенка – это наш родительский долг, наше право, и лишать нас его было бы, по меньшей мере, абсурдно, ведь то, что можно учителям, родителям позволено и подавно, не так ли?
А если вы считаете, что кричать на ребенка нельзя ни при каких обстоятельствах, запретите для начала повышать голос на детей педагогов и воспитателей, буфетчиц в школьной столовой и уборщиц – они ругаются на наших детей, иной раз вполне справедливо, а иногда и нет, но мы же не сомневаемся в их профпригодности. Не трогайте и вы нас.

30.05.2010

УБИЙСТВО ПО ЗАКАЗУ ПОТЕРПЕВШЕГО продолжение

Пятьдесят лет назад

- Привет.

Эмма, лежащая с книжкой на свежескошенной, одуряющее пахнущей траве, вскочила от неожиданности. Рядом с ее лицом было лицо Виллема. Обида, которую она носила в себе два года, словно куда-то испарилась.

- Как дела? – спросил он, глядя на нее синими, словно небо, глазами.

- Хорошо! – сказала она.

Эмма решила ни за что не говорить ему, что эти два года она провела в мечтах об их предстоящей встрече.

- Вот и славно! Погуляем? – спросил он.

- Пойдем. Ты снова приехал к Конинкслоо?

Виллем кивнул:

- Да. Мы с отцом закупаем у них кое-что.

- Раз в два года? – спросила Эмма, изо всех сил стараясь скрыть вновь нахлынувшую с новой силой обиду.

- Почему же? Отец, или мы вдвоем, приезжаем сюда раз в три-четыре месяца.

Эмма поняла, что сейчас заплачет, и, отвернувшись, спросила:

- Что-то я тебя не видела…

- Просто мы приезжали ненадолго. Времени не было совсем, - сказал Виллем и вдруг обнял Эмму.

- Ты умеешь предохраняться? – спросил он.

- Конечно, - ответила Эмма, не понимая, что он имеет в виду, но стараясь показаться как можно старше и умнее.

- Тебе уже исполнилось восемнадцать? – спросил он.

Эмма, вспомнив, что два года назад сообщила Виллему, что ей шестнадцать, бодро ответила:

- Да. В прошлом месяце.

Месяц назад, на ее пятнадцатилетие, мама подарила ей красивое темно-синее платье с пышной юбкой.

- Я пойду переоденусь. И мы погуляем, ладно? – спросила Эмма.

- Незачем. Ты мне нравишься и в драных брюках, - сказал он, проводя рукой по волосам Эммы.

Эмма покраснела. Он приехал именно сейчас, когда она его не ждала, и, как назло, на ней одеты эти грязные штаны Иоса!

Неожиданно Виллем схватил девушку за руку и побежал. Бежать Эмме было легко: стройная, длинноногая, она неслась, словно лань, за коротконогим, невысоким, ниже ее ростом, Виллемом. Эмма была счастлива. Она была готова на все, чтобы быть с любимым. Весело смеясь, они добежали до поля.

Но Виллем не остановился – он тащил Эмму дальше. Колосья были почти по пояс, идти было неудобно: в босоножки Эммы забилась трава.

- Зачем мы идем в поле? – спросила Эмма.

Не ответив, Виллем обнял Эмму и увлек ее за собой, на землю.

- Отсюда ничего не увидят, - прошептал он и поцеловал ее.

А она мечтала об этом два года!

То, что было дальше, тоже было прекрасно.

Десять минут спустя Виллем спросил:

- У тебя этого еще ни с кем не было?

- Нет, - ответила Эмма.

Странно. Ты что же – только в футбол с мальчишками играешь, и все? – засмеялся Виллем.

Эмма удивилась:

- А что еще можно делать с такими мальчишками?

- Какая ты необычная, - сказал Виллем и снова поцеловал Эмму.

А потом в жизни Эммы наступила «черная полоса». На другое утро Виллем уехал, не попрощавшись, и даже не сказав, когда вернется вновь. Эмма две недели плакала, и родители даже забеспокоились, уж не заболела ли она?

Убедившись, что дочь здорова, мать с отцом снова потеряли к ней интерес, и Эмма вновь стала играть с братьями в футбол. А ночью, лежа в кровати, она вспоминала Виллема, его синие глаза и его поцелуи.

Четыре месяца спустя Эмме стало тяжело бегать. Она немного поправилась и часто лежала в постели, ссылаясь на плохое самочувствие. Недели через три мать, наконец, вызвала домашнего доктора, который констатировал беременность.

В тот вечер вернувшийся с работы отец впервые в жизни избил Эмму. Девушка плакала. Она никак не могла понять, в чем виновата. Слушая ужасные оскорбления, которыми «награждал» ее отец, рыдающая Эмма вскочила и, хотела было, убежать. Но разъяренный отец схватил ее за руки и прошипел сквозь зубы:

- Рассказывай.

И Эмма рассказала. О Виллеме.

Стоявшие рядом братья с недоумением переглянулись. Они не ожидали, что заезжий очкарик окажется таким прытким, но поймав тяжелый взгляд отца, стушевались – понятно, что сейчас попадет и им: не досмотрели за сестрой.

- Пойдем к Конинкслоо, - сказал отец братьям. Тяжело поднявшись и ни на кого не глядя, он вышел из комнаты.

Эмма подошла к маме, которая рыдала на кухне, но та, оттолкнув ее, выбежала во двор.

Поздно вечером, выйдя из комнаты за стаканом воды, Эмма услышала разговор родителей:

- Конинкслоо дали мне адрес этого Виллема. Его отец Антонис Реймерсваль. Да-да, тот, самый, - говорил отец.

- Барт, делай что хочешь. Но прерывать беременность нельзя. Это человек, - плакала мама.

- Пусть женится. Или я устрою ему скандал, - сквозь зубы прошипел отец, наливая дженевер в большой глиняный стакан.

***

26 июня 2009 года. Ночь.

Эмма лежала и вспоминала свою жизнь. День за днем, минуту за минутой. Кажется, так бывает перед смертью, - подумала она. Вроде бы читала об этом в какой-то книге…

Если бы тогда, ровно пятьдесят лет назад, тот ребенок выжил… Возможно, он любил бы ее. Не так, как Данис и Корделия…

Корделия, младшая дочь Эммы, любимица отца, была похожа на мать, как две капли воды. Но характер унаследовала отцовский: всегда и везде искала выгоду, и ни разу в жизни не сделала что-то просто так. Везде – расчет, рассудок. Никогда ничего не подарит: «Зачем, мама, ведь ты сама можешь купить себе все, что угодно?». Никогда не поздравит: «Прости, не вспомнила. Но ты же знаешь, что я тебя люблю? Что тебе еще нужно?»

Первый аборт Корделия сделала, когда ей было четырнадцать, а узнала Эмма об этом, когда дочери минуло уже восемнадцать: «Мам, ну зачем я буду вас с отцом расстраивать? Это мои проблемы». Случайно увидев медицинскую карту Корделии, Эмма была в шоке: ее восемнадцатилетняя дочь идет на третий аборт! Мужу она, понятное дело, ничего об этом не сказала: глава семьи был, что называется, горяч – «попасть» могло бы и Корделии, и Эмме. А лишаться личного банковского счета не хотелось никому.

Нынче Корделия сильно располнела – видимо, в организме после ранних абортов произошли гормональные сбои. Бой-френдов она меняла одного за другим, но говорила, что уже пять лет не может стать матерью: не помогали ни специальные лекарства, ни диеты, ни поездки на курорты, ничего: на сроке около восьми недель у Корделии происходили выкидыши.

Эмма очень переживала за дочь, но Корделия не нуждалась в ее жалости и поддержке: всегда самостоятельная и какая-то механически-невозмутимая, она говорила Эмме: «Все нормально, мама».

Пришла медсестра, сделала укол. Боль, наконец, постепенно начала ослабевать.

Боль…

Теперь единственной постоянной спутницей Эммы была боль. Слабая или сильная, незаметная, копошащаяся крохотным червячком где-то глубоко внутри, или оглушающая, невыносимая, вырывающаяся из худого тела Эммы, как огромный дракон, сжигающий все на своем пути…

Эмма, вспомнив разговор с дочерью, который состоялся несколько дней назад, вытерла набежавшие слезы.

- Я сейчас говорила с врачом. Мама, рак груди дал метастазы в кости, печень и легкие. С помощью лекарств можно облегчить боли, но больше сделать ничего нельзя. Операции прошли безуспешно, лечение результатов не дало, - сказала Корделия.

- Я знаю, - прошептала Эмма.

- Мама… и что ты будешь делать? – спросила дочь.

- Буду в этой больнице… пребывание здесь стоит дорого, но зато я не чувствую себя одинокой, - слабо улыбнулась Эмма.

- Это понятно. Как хочешь. Я хотела спросить… как насчет завещания? – Корделия посмотрела Эмме в глаза.

- Корделия, завещание составлено, - ответила Эмма.

- Я хотела бы обсудить с тобой этот вопрос, - сказала Корделия, и, сев в огромное мягкое кресло для посетителей, добавила:

- Отец поделил наследство на троих: тебя, меня и Дани. Но из-за пристрастия Даниса к наркотикам, папа поручил тебе полностью распоряжаться долей Даниса. Что ты сейчас предприняла, зная, что Дани до сих пор не отказался от наркотиков?

Эмма почувствовала что-то похожее на возмущение:

- Корделия, ты получила свою долю. Ты имеешь свой бизнес и ни в чем не нуждаешься. Что ты хочешь услышать от меня сейчас? Как я распорядилась своей долей? Или долей Дани?

- Да, мама. Я хочу знать и то, и другое, - кивнула Корделия.

Эмма молчала. В последнее время она четко решила переписать завещание.

- Ну, так что? Говори быстрее. Внизу меня ждет друг. Я пришла пятнадцать минут назад, но так и не выяснила вопрос с завещанием.

- Дочка, я устала. Плохо себя чувствую. Приходи завтра после обеда, - прошептала Эмма и закрыла глаза.

- Мама! Ты что, не можешь мне быстро все рассказать? Ради чего мне тащиться сюда завтра? – возмущенно спросила Корделия, хмуря подведенные брови.

Эмма повернула голову к стенке и закрыла глаза.

Корделия, постояв еще несколько секунд, раздраженно пожала плечами и вышла.

А Эмма, продолжая смотреть на уютную, обитую шелковистой тканью лимонно-желтую стену, вспомнила другую стену, тоже светло-желтую, обложенную плиткой…

***

Пятьдесят лет назад

- Будет сложно. Почти шесть месяцев, - сказал врач, молодой мужчина, осмотрев Эмму.

Эмма лежала, пальцем гладя стену, вымощенную желтой плиткой. Плитка была ледяная.

- Ложись поудобней. Сейчас поставим капельницу, - услышала Эмма, и врач прикрыл ее живот и ноги белой простыней.

- Ничего. Она справится, - сказал Виллем и поцеловал Эмму в лоб.

А Эмма, по-прежнему готовая ради поцелуя Виллема на все, покорно лежала на неудобной кушетке и чувствовала себя абсолютно счастливой – ведь он, ее Виллем, был рядом с ней, он был теперь ее мужем, и он не исчезнет из ее жизни никогда!

Папа все уладил: поехал в Амстердам, к отцу Виллема, как сказали братья, «разбираться». Но все оказалось намного проще – оказывается, Виллем не смог забыть белокурую красавицу, которая ждала его два года, и собирался сделать ей предложение. Но узнав, что Эмме только пятнадцать, и она, к тому же, ждет ребенка, стушевался: ведь он не имел понятия о том, что Эмма несовершеннолетняя.

После недолгих раздумий и колебаний, свадьба, хоть и скромная, все-таки состоялась.

- Доченька, что бы ни случилось, рожай, - говорила мама, - Бог строго накажет тебя, если вы избавитесь от ребеночка. Виллем-то вроде бы не очень рад…

- Да, мамочка. Конечно! – Эмма, счастливая до беспамятства, могла пообещать в тот день все, что угодно.

На другой день Виллем увез Эмму в Амстердам. Оказалось, его отец имеет несколько магазинов, где реализует мясо, купленное у фермеров, а Виллем, несмотря на свой юный возраст – ему было только двадцать лет – занимался перепродажей жилых и нежилых помещений.

УБИЙСТВО ПО ЗАКАЗУ ПОТЕРПЕВШЕГО

УБИЙСТВО ПО ЗАКАЗУ ПОТЕРПЕВШЕГО

“Скорбь и теснота всякой душе человека, делающего злое.” (Рим 2:9)

26 июня 2009 года. День.

Эмма Реймерсваль лежала на кровати и смотрела в окно. Самого города почти не было видно, лишь верхушки домов, сверкая свежевымытыми стеклами, будто плыли по небу. Конечно, плыли не они. Плыли маленькие пушистые облака, но казалось, что плывут именно дома. Небо тоже было словно чисто вымытым: ярко-голубое, прозрачное.

Эмма, вздохнув, вспомнила, как однажды, в точно такой же день…

***

Пятьдесят два года назад

- Попала! Есть! Гол! – крикнул Иос.

Эмма, раскрасневшаяся, с растрепавшимися белокурыми волосами, гордо посмотрела на мальчишек – будут знать, как не брать ее в команду.

Футбол она обожала. Правда, ребята редко приглашали Эмму в игру – все-таки девчонка. Но иногда звали ее, когда не хватало одного из игроков. И Эмма не подводила никогда! Два ее старших брата, Иос и Питер, вымуштровали ее хорошо: мать, целыми днями занятая домашним хозяйством, отдала дочь на попечение старшим сыновьям. Сначала маленькая Эмма даже не понимала, что она – девочка. В их бедной семье лишь старший, Питер, получал обновки, затем одежду донашивал Иос, а потом перештопанные штанишки и рубашки доставались Эмме. Лишь в начальной школе, когда родители купили ей платье, Эмма стала задумываться о том, что она – девочка. Платье Эмма ненавидела, но ей ничего не оставалось, как носить его, и, в конце концов, Эмма смирилась. Но дома и на улице она по-прежнему продолжала носить брюки старших братьев, подвязывая их широким поясом маминого платья.

Эмма была стройной, высокой девушкой. Волосы, которые мать запрещала стричь, она прятала под веселую, обвязанную пестрыми ленточками, широкополую шляпу.

Матч был закончен. Эмма, сняв шляпу, прилегла на траву, и, глядя в бездонное, ярко-голубое небо, по которому плыли редкие белые облака, вдруг услышала изумленное:

- Ты девчонка?

Эмма рассердилась – она не любила, когда ей лишний раз указывали на то, что она не мальчик. Посмотрев на незнакомца, вихрастая голова которого выглядывала из-за забора, она сказала:

- А ты вообще очкарик!

Он, смутившись, снял очки и стал протирать стекла платком.

Глаза юноши, снявшего очки, оказались огромными, ярко-синего цвета, обрамленными густыми черными ресницами. Эмма удивилась: этот невзрачный очкарик, гостивший на соседней ферме, у Конинкслоо, оказался красавцем – именно таким, о котором она мечтала.

Мечтать Эмма любила. Только она никому об этом не рассказывала: засмеют, задергают. Со старшими братьями шутки были плохи, а с девочками Эмма почти не общалась. В мечтах ей представлялось, как она сидит в блестящей синей машине рядом с красавцем, у которого глаза синие-синие, как эта машина. Синий цвет Эмма любила больше всех. И вот они едут, едут… далеко, долго, а потом…

А потом все обрывалось. Что будет потом, Эмма еще не придумала – она просто не знала, что будет… Тринадцатилетняя Эмма была скромной девочкой. Каждые выходные мать водила ее и братьев в большую старую церковь, построенную в позднеготическом стиле.

Эмма подумала, что мальчик очень красив, и покраснела. Краснела Эмма отчаянно: светлая, никогда не загорающая кожа на фоне белесых бровей и ресниц и таких же светлых, почти так снег, волос, выглядела пунцовой. Эмма знала об этом, и от мысли о том, как ужасно она выглядит, Эмма покраснела еще сильнее.

- Ты набегалась на солнце. Так нельзя. Сгоришь, - сказал юноша.

- А твое какое дело? – спросила Эмма, сжав кулаки от напряжения: она боялась, что синеглазый красавец уйдет, но как правильно общаться с ним, она не знала.

- Хочешь дженевер? – спросил мальчик.

Похоже, этот юноша знал, как надо вести себя с девочками!

Эмма удивилась. Дженевер пил только отец – детям этот напиток нельзя даже было пробовать. Не успела она отказаться, как юноша сказал:

- Бери!

Опасливо взяв маленькую бутылку из толстого стекла, Эмма приблизила горлышко к губам, но отстранилась: запах показался ей неприятным.

- Нюхать не надо. Его надо пить, - сказал он, глядя на нее невозможно синими глазами.

Эмма сделала глоток. Рот и горло будто обожгло, дыхание перехватило, но несколько секунд спустя она почувствовала, как приятное тепло разлилось по ее телу.

- Хватит на первый раз, - сказал юноша, забирая из ее рук напиток.

- Спасибо, - тихо сказала Эмма, у которой, кажется, начала кружиться голова.

- Меня зовут Виллем, а тебя? – спросил он.

- Эмма. Тебе что, разрешают пить дженевер?

- Я не спрашиваю. Я уже вполне самостоятельный. Мне восемнадцать лет. А тебе? – спросил он.

- Мне… шестнадцать, - твердо сказала Эмма.

- А почему ты в футбол с мальчишками играешь?

- Просто так… нравиться, - сказала Эмма.

Они были вдвоем – братья Эммы и другие ребята убежали купаться, с собой они ее уже лет семь как не брали. Эмма подумала, что было бы здорово, если б Виллем ее сейчас поцеловал…

- Я смотрел, как вы играете, но не думал, что ты девчонка, - сказал Виллем.

И тогда, впервые в жизни Эмма подумала: как же замечательно, что она – девчонка!

Вскоре прибежали искупавшиеся мальчики и позвали ее играть, но Эмма, первый раз за всю жизнь, отказалась. Ей почему-то хотелось спать, и она пошла к дому. Виллем тоже ушел: его позвал отец.

Дома, сидя в старом плетеном кресле, Эмма, наконец, поняла, что будет, когда она и ее синеглазый красавец Виллем на синей машине приедут на место назначения. Он ее поцелует!

На другой день Эмма бродила неподалеку от фермы Конинкслоо, но синеглазый красавец исчез. Будто растворился в ее мечтах, словно его и не было…

***

26 июня 2009 года. Вечер.

- Ма, хай. Ты как?

Эмма, вздрогнув от неожиданности, посмотрела на дверь. В проеме стоял Данис.

Обрюзгшее, но холеное лицо его не выражало никаких чувств – словно безжизненная маска. Раньше, в детстве, он был похож на отца. Особенно глаза.

- Здравствуй. Нормально, - улыбнулась Эмма.

- Ма, переведи мне немного денег, - сказал он, глядя в окно.

- Данис, дорогой! Но на той неделе мы договаривались, что…

- Ма, ну договаривались. А теперь обстоятельства изменились, - недовольно сказал Данис и поморщился, от чего его лицо стало совсем некрасивым: круглый, маленький подбородок, почти слившийся с шеей, делал его похожим на женщину лет пятидесяти.

Если бы не его одежда: длинный черный кожаный плащ, высокие, под самые колени, сапоги, черные блестящие брюки и бандана, которая, казалось, была сделана из железа – столько на ней было шипов, Данис был бы похож на обычную домохозяйку.

- Нет. В последнее время ты и так требуешь гораздо больше, чем обычно, - тихо, но твердо сказала Эмма.

- Но и ты сейчас тратишь гораздо больше, чем обычно! – визгливо прокричал Данис, и в проеме показалось лицо дежурившей медсестры.

Эмма махнула рукой, и девушка, кивнув, скрылась в глубине темного коридора больницы.

- Трачу гораздо больше? Что ты хочешь этим сказать? – спросила Эмма.

- А то, что лекарства стоят бешеных денег! И толку от их приема нет! Потому что все равно долго не протянешь, - последнюю фразу Данис произнес совсем тихо, но Эмма ее услышала.

- Данис, не кажется ли тебе, что это мое дело – как и на что мне тратить свои деньги? – спросила Эмма.

- Разве я виноват в том, что сейчас другое время, и я не могу заработать столько, сколько мне требуется? А у тебя денег полно. Тебе жалко, что ли? Ведь все равно с собой все не унесешь, - не унимался Данис.

Эмма вздрогнула, увидев в его глазах ненависть.

- Дело не в том, какое тогда было время. Твой отец вел совсем иную жизнь. Он жил работой и семьей. А ты живешь лишь удовольствиями. Гертье и Саския прозябают в нищете, но тебе нет до них дела, - сказала Эмма.

Гертье, гражданская жена Даниса, которую он, впрочем, не видел уже несколько лет, жила с дочерью, внучкой Эммы, в одном из беднейших кварталов, кишащих пестрым населением. Эмма регулярно давала деньги Герьте, и Саския училась в неплохой школе. Переселяться в одну из квартир в Центре, принадлежащих Эмме, Гертье не хотела: ее муж, Лукас, терпеть не мог Даниса и все, что с ним связано. То есть, и Эмму в том числе. Он злился на Гертье, когда узнавал, что они с Эммой встречались в одном из баров на улице Дамрак, где Эмма раз в три месяца передавала деньги для Саскии. Слава Богу, на девочку ненависть Лукаса к Реймерсваль не распространялась: Лукас обожал Саскию, которая с удовольствием нянчила неугомонного Ламберта – сына Лукаса от первого брака. Бывшая жена Лукаса была наркоманкой, и вспоминать о ней не любил никто…

Мысли Эммы прервал визгливый вопль Даниса. Когда он выходил из себя, то всегда орал. С самого детства. Эмма вспомнила, как, когда Данису было двенадцать лет, ее племянница, мама пятимесячной дочки, спросила, когда дети прекращают кричать. Тогда Эмма ответила ей правду: никогда. По крайней мере, некоторые дети не прекращали кричать никогда:

- Ты снова взялась за старое – учить меня вздумала! Мы же с тобой договаривались, ма, что ты меня не будешь учить жить! Мне сорок с лишним лет! – истошно вопил Данис. Веки его покраснели.

- Если ты считаешь себя взрослым и зрелым человеком, то веди себя, как мужчина, и не проси деньги у матери. А если просишь – изволь, по крайней мере, выслушать мои претензии, - сказала Эмма и сморщилась: боль, приглушенная уколом, кажется, снова начала просыпаться.

Но Данис, похоже, проигнорировал сказанное матерью. Такое возбужденное состояние было свойственно ему, когда он находился под воздействием наркотических веществ. «Неужели снова? О, сколько можно!» - подумала Эмма. На его реабилитацию она потратила уже целое состояние. И даже не одно…

- Дани, я не дам тебе денег. На наркотики не проси, я тебе миллион раз это говорила, - прошептала Эмма и нажала кнопку вызова на пульте, который лежал в ее ладони.

- Да, мэм? – вопросительно посмотрела на Эмму медсестра.

Краем глаз Эмма указала ей на сына, и уже через несколько секунд два подошедших секьюрити уводили Даниса, брезгливо держа его за руки.

Слова, брошенные им на прощание, словно звенели в воздухе, как бесконечное эхо, не желая растворяться в шуме города, раздававшемся из распахнутых окон:

- Ну ты и свинья! Сама подыхаешь, и другим жить не даешь! Да, я развлекаюсь! И буду развлекаться! А тебе что – завидно? Ты ведь уже ни на что не способна!

15.03.2010

ВАНЕЧКА продолжение

Рубрика: ВАНЕЧКА — admin @ 20:06

27 сентября 1971 года. День.

Трясясь и пыхтя, машина, на предельной скорости 80 км.в час, мчалась по неровному асфальту. До Москвы было, в общей сложности, 3 часа пути.

Я судорожно рылась в сумке – не было паспорта. Не было – хоть убей. То отделение, где он лежал, почему-то было пустым. Я посмотрела в зеркало на Любу, которая, корчась от боли, сидела на заднем сиденье. Свой паспорт, по которому должна была лечь в роддом Люба, я, видимо, забыла дома.

- Саня, я паспорт забыла, что делать? – спросила я мужа.

- Не знаю. Думай сама, - сказал он, глядя вперед, на дорогу.

Возвращаться было нельзя – не успеем. Судя по всему, Люба должна вот-вот родить.

- Любаня, слушай – я повернулась к сестре, - пойдешь в роддом одна, без документов, я забыла паспорт. Я забыла свой паспорт, слышишь? Скажи, что в гости к подруге приехала, и схватки начались. А паспорт мы тебе завтра подвезем. Прости, Люба…

- Ты сдурела…ааа… не могу, больно… А если меня не примут? – простонала Люба.

- Куда денутся? Не имеют права. Ты же вот-вот родишь.

Минут через двадцать Саня остановил машину.

Люба вышла и поплелась, держась обеими руками за низ живота, к двери, на которой было написано «Приемный покой», а мы с Саней поехали на Проспект Мира, где, в огромной коммунальной квартире, пустовала комната – наследство, оставленное Сашиной бабушкой, умершей год назад. В той квартире, состоящей из трех комнат, жила еще одна старушка, древняя и почти глухая, которой ни до кого и ни до чего не было дела.

- Все. Ты езжай домой. Антошка, наверное, детей из сада скоро забирать пойдет. Покормишь их, еда в холодильнике. А я тут побуду. Буду ждать, когда Любаня позвонит.

- Катерина. Я вынул твой паспорт. Подумай хорошенько. Зачем нам это надо?

Услышав это, я оцепенела.

- Как ты мог! Ты с ума сошел! Зачем ты это сделал!?! Завтра же привезешь мой паспорт!

- Хорошо. Как знаешь, - ответил Саня.

- Утром отправь детей в школу и садик, и приезжай завтра. Возьми отгул. Паспорт не забудь, а не то я с тобой разведусь!

- Ладно, - обреченно ответил Саня, и, чмокнув меня, вышел из комнаты.

Оглядевшись по сторонам, я вздохнула – кругом была пыль. Занавески, серые, словно грязные половые тряпки свисали с окна, стекла, мутные от копоти, почти не пропускали свет - окна выходили на Проспект Мира…

Стараясь унять волнение, я стала убираться в комнате.

Уже стемнело, когда раздался звонок в дверь. На пороге стояла Люба. Лицо ее было бледным.

- Ты? А где ребенок?

- Родился. Я родила почти сразу, как поступила. Потом очухалась, выкрала свои вещи и приехала, - сказала Люба, вздрагивая.

- А ребенок?!? - закричала я.

- Катя, давай оставим все, как есть. Документов нет – меня никто не найдет, - сказала Люба, умоляюще посмотрев на меня.

- А ребенка что – бросим? Сдурела? Кто родился?

- Мальчик, - ответила Люба и вздохнула.

- Мальчик… обалдеть. Ну, ладно – хорошо. Хорошо, что платьица покупать не надо, - сказала я и улыбнулась.

Через час я вернула Любу обратно в роддом. Никто не заподозрил ее отлучки: Любаня без особых услилий влезла в окно первого этажа, откуда и сбежала – через туалет.

На другой день Саня под видом мужа навестил Любу, передал ей мой паспорт, а еще через четыре дня Люба, держа на руках крошечного сына, сидела в чисто прибранной комнате на Проспекте Мира.

- Почему маленький такой? Два с половиной килограмма. Говорила – не кури! – сказала я, покачав головой.

- Катя, все, я поехала, - сказала Люба, положив ребенка на старенький диванчик.

- Как? Куда? – спросила я, вытаращив от удивления глаза.

- Домой.

- Ты чего? Я всю жизнь решаю твои проблемы, а ты? Ведь это же твой ребенок?!?

- Но ты сама предложила решение этой проблемы. Теперь он – твой.

- Да, но ты же мать! Как назвала-то?

- Как угодно – хоть Ваней, - сказала Люба, вытащила из сумки пачку сигарет, и, прикурив, помахала мне рукой на прощанье.

Я взяла в руки ребенка. Он крепко спал, смешно и скорбно сжав маленький ротик.

- Катерина, давай ты подумаешь. Нужен ли нам еще один ребенок?

Я вздрогнула, услышав вопрос Александра.

- Но он уже есть – вот он! Куда теперь – по документам я его мать, вот справка с номером моего паспорта!

Недоуменно пожав плечами, я задумалась: впервые за девять лет нашего брака Саня высказывает свое мнение, а это, наверное, что-нибудь, да значило!

- Катерина, справку эту можно выбросить. Ты в Москве родила, а не в нашем поселке – никто ничего не знает и искать тебя не будет!

- С ума сошел? А ребенок? – закричала я.

- Ребенка можно пристроить куда-нибудь, - тихо сказал Саня и опустил голову. Давай сделаем так: я поеду домой, к детям, а ты побудь здесь. И подумай хорошенько.

- Никогда! Это мой племянник!

- Ну… решай сама, - ответил Александр.

Оставшись одна, я сидела, глядя в окно, на проезжавшие друг за другом, словно вагончики бесконечного поезда, машины. Что делать?

Ваня запищал, тоненько и жалобно. Я открыла приготовленную заранее банку с козьим молоком, перелила его в бутылочку, сверху одела резиновую, похожую на морковку соску, купленную в аптеке, и стала кормить мальчика.

Мальчик. Получается, пятый мальчик, а я так хотела девочку! Что за напасть. Гошка, младший, только что пошел в садик, а мне теперь снова в декрет – прощай, работа! Недолго я была свободной женщиной…

Размышляя, я кормила Ванечку и смотрела на него – на маленькие ручки, выбившиеся из пеленки, на крошечный носик… пока случайно не наткнулась на его глаза, и, вздрогнув от неожиданности, словно очнулась – взгляд Вани был необычайно серьезен, и – в это невозможно поверить – он смотрел на меня с любовью! С такой любовью, как смотрели на меня мои сыновья! Будто бы я была его мамой!

В душе моей будто что-то защемило, и из глаз хлынули слезы, насквозь промочив Ванину пеленку…

Вечером позвонил Саня. Случилось непредвиденное – старший, Антон, сломал ногу, перелезая через забор.

- Приезжай скорей, забери меня! Как Антошка? – кричала я в трубку.

- Он спит уже. Гипс наложили. Ты успокойся. И подумай хорошенько, насчет нашего разговора.

Ночью Ванечка спал хорошо, проснулся лишь под утро, попил водички и снова уснул.

Я сидела и рассматривала его. Обычный младенец, только большое темно-розовое родимое пятно на правой ручке, от безымянного пальца до мизинца. Поцеловав Ванину ручку, я улыбнулась. Большие глаза. Симпатичный. Но не похож на нас с Любаней – вылитый Армен. А что, если все поймут? Вдруг будут смеяться над нами?

Мои размышления прервал Саня, который неожиданно, без звонка, приехал в Москву.

- Катя, у Гошки ночью поднялась температура. Я позвонил твоей подруге, Люське, она пришла, сидит с детьми. Собирайся домой.

Я схватилась за сердце.

Саня протянул мне тоненький шнурочек с маленьким медальончиком, на котором по кругу крошечными буквами было написано «Иван» и «сентябрь», а в середине число 27. Вот умелец, и когда успел отчеканить?

Ванечка открыл свои огромные глаза с длинными ресницами, посмотрел на меня и вдруг улыбнулся. Улыбнулся грустно и ласково, словно ободряюще.

Гошенька заболел, Антон сломал ногу. А теперь еще есть Ваня. Сейчас не до Вани совсем!

Я одела шнурочек с медальончиком на шею Ванечки, трясущимися руками собрала его вещи, и мы сели в машину.

Два часа, сидя в машине, я проплакала, прижимая Ванечку к груди. Мы уже почти подъехали к нашему поселку.

- Катерина…

- Отстань, Саня! И так тошно, горько! – рыдала я.

- Ну… как знаешь…

Больше Александр не сказал ничего.

Я была в отчаянии. Ваня крепко спал у меня на руках. Вдруг, увидев забор монастыря, я крикнула:

- Остановись! Останови машину!

Саня резка затормозил.

Когда машина остановилась, я вышла, крепко прижимая Ваню к груди, и пошла к воротам монастыря.

Ванечка проснулся и посмотрел в мои глаза с любовью и нежностью – так, как может смотреть ребенок на свою любимую маму.

- Он смотрит на меня! – оглянувшись, сказала я Сане.

- Еще бы. Ты же его кормишь. Это инстинкт, - ответил он.

Вздохнув, и стараясь не смотреть на мальчика, я быстро подошла к воротам, аккуратно положила Ваню на огромную сумку с детскими вещами и пеленками, и дернула за шнур.

Звон колокольчика показался мне оглушающим, и я со всех ног кинулась к машине.

Отъезжая, я видела, как женщина в длинной черной одежде бережно берет на руки Ваню.

Следующие несколько часов я провела в бешеном ритме, сбивая температуру Гоше, принимая врача, успокаивая хныкающего Антона, у которого болела нога, проверяя уроки пришедшему из школы Диме и потом, оставив их одних, побежала в детский сад за пятилетним Сережей.

В начале второго ночи, уложив детей, убравшись на кухне и перестирав накопившееся за время моего отсутствия белье, я отчетливо поняла, что совершила нечто непоправимое.

Опустившись на кровать, где уже давно спал Саня, я уронила голову на колени. Я не могла даже плакать – слез не было. Мое ледяное сердце было сухим.

Я вспоминала глаза Ванечки. Его взгляд, когда я положила его на сумку с вещами – доверчивый, полный любви.

Просидев до рассвета, я, тяжело поднявшись, поплелась на кухню.

Наступил новый день. Началась моя новая жизнь. Жизнь женщины, которая бросила ребенка. Я включила воду, умылась и, наконец, разрыдалась.

Пару дней я ходила, как в тумане, ничего не соображая, растворившись в заботах, детях.

На третий день, уложив днем спать Гошу, я пошла к монастырю, четко решив вернуть Ванечку.

Было тошно, стыдно, страшно…

Калитку открыла пожилая монахиня.

- Служба начнется через два часа, - сухо сказал она.

- Извините… В понедельник я оставила здесь новорожденного мальчика…

- Здесь нет новорожденного мальчика, - ответила монахиня.

- Как же? Где он? – спросила я. Губы у меня задрожали, и я заплакала.

- Простите, у меня нет времени – пора на молитву, - с этими словами она прикрыла калитку и, поклонившись мне, удалилась.

Ворота, в которых находилась маленькая калитка, были решетчатые, сквозь них виднелся монастырь. Я долго стояла, глядя, как фигура в черном скрылась за углом одной из построек.

Ваня, Ванечка… прости меня, прости. Тебя бросила родная мама, потом ты решил, что мама – это я. И я тоже бросила тебя, я тебя предала.

Я ничуть не лучше Любани. Я даже хуже. Хуже, потому что знала, КАК ребенок смотрит на свою мать, и, тем не менее, предала. Предала…

На другой день появилась Люба. Узнав, что сына я отдала, разрыдалась.

- Почему, как ты могла? Я хотела его видеть, быть с ним иногда, - упрекала она меня, и смотреть на нее мне было невыносимо больно.

- Люба, скажи, где ты была, когда заболел мой Гошка, когда Антон ногу сломал? Разве ты пришла помочь моим детям, зная, что я с твоим сыном в Москве, что я не могу отлучиться от него?

Но, нападая на Любу, я чувствовала, что все-таки не имею оправдания. Нет оправдания мне, женщине, бросившей Ваню, который смотрел на меня, как ребенок смотрит на мать…

Нет оправдания мне, не давшей шанса своей сестре ощутить себя матерью хоть на минуту, взяв на руки своего ребенка…

Безутешно плача, Люба ушла через час.

Трехлетний Гошка забрался ко мне на колени, взял лицо в мои руки, и посмотрел мне в глаза. Таким же взглядом, как Ванечка. Я заревела в голос, испуганный Гошка слез с колен и побежал к отцу с криком:

- Мама пачит! Мама пачит!

Месяц спустя, когда листья уже опали и наш поселок окутал сырой осенний туман, я взяла с собой деньги, отложенные на покупку стиральной машины «Чайка», и пошла к монастырю второй раз.

Ворота открыла другая монахиня, совсем старенькая.

Не выдержав, я рассказала ей все – как осуждала Любу, как отказалась от Вани, не справившись с трудностями.

- На все Воля Божья, милая. Не плачь. Без Воли Божьей ни один волос с голов наших не упадет.

- Но ведь то, что я предала Ваню – это не Воля Божья, а моя трусость, слабость? – спросила я.

- Обстоятельства, испытание, которое ты не вынесла. Значит, на то Воля Божья. А Ванечке сейчас хорошо. Он счастлив, поверь мне.

- Можно его вернуть? Можно его хотя бы увидеть? – зарыдала я.

- Для чего, милая? Вернуть – нет. Увидеть – зачем? Или тебя это утешит? Оставь все, как есть. Ладно, скажу тебе… Ванечку в тот же день увезла семья священника, гостившая у настоятельницы. И будь уверена, что Ваня теперь счастлив, - сказала она и ласково погладила меня по плечу.

- Возьмите хотя бы эти деньги, - попросила я.

- Ну, хорошо, милая. Во Славу Божию, - ответила она и, попрощавшись, закрыла ворота.

С тех пор я стала ходить в монастырь часто, каждую неделю. Изредка разговаривала со старенькой монахиней – она выходила не чаще, чем два-три раза в месяц. С другими не общалась – мне казалось, что они смотрят на меня строго, будто все знают…

***

Время летело быстро, словно ветер, перелистывая страницы книги, один день сменял другой, за ним так же незаметно пролетал третий…

***

Пять лет спустя, когда старенькая монахиня умерла, я воцерковилась, и на воскресных службах встречалась с тетей Таней, которая по-прежнему ничего не знала о случившемся.

Гошенька, младший, ходил со мной, а еще через три года его взяли в алтарь.

Я по-прежнему переживала, вспоминая Ванечкины глаза, и, даже родив долгожданную дочку девять лет спустя, не смогла забыть его любящего и все понимающего взгляда.

Любаня так и не вышла замуж, но тоже родила девочку, которую нянчила то я, то старенькая, страдающая артритом тетя Таня. Наши дочки были неразлучны, как и мы с Любой.

У обеих девочек жизнь сложилась хорошо: они поехали в Москву, поступили в один институт, и даже почти одновременно, с разницей в три месяца, вышли замуж.

Сыновья мои тоже давно выросли, старший, Антон, стал военным, Дима работал шофером. Сережа был менее удачлив, выпивал, подрабатывал грузчиком, а Гошенька окончил семинарию и стал священнослужителем.

Он часто приезжал ко мне, чаще, чем остальные дети, и рассказывал о своем служении, и о нашем епископе, который был исключительный человек – он восстанавливал храмы.

27 сентября 2010 года.

Собираясь сегодня в монастырь, я особенно волновалась. Не потому, что именно сегодня в нашем монастыре служит епископ. А потому, что, несмотря на то, что прошло почти сорок лет, я помнила, как предала Ванечку, словно это было вчера…

А сегодня у Ванечки был День Рождения.

Я заколола свои побелевшие волосы, повязала на голову платок, и пошла на службу.

Служба сегодня была красивой и благодатной, как никогда. Жаль, что я уже совсем плохо вижу – молодые монахини рассказали мне, что почти восстановили росписи в храме. Наверное, красота…

После службы, как обычно, все идут целовать крест и руку батюшки.

Увидев руку, державшую крест, я закричала:

- Прости меня, Ванечка! Прости меня!

Рука, державшая крест, с родимым пятном, от безымянного пальца до мизинца, вздрогнула…

- Ванечка…

ВАНЕЧКА

Рубрика: ВАНЕЧКА — admin @ 19:47

27 сентября 1971 года. Утро.

Солнечный свет бил из окна. Это сентябрьское утро ничем не отличалось от других, монотонных, спокойных утренних часов. Разве что было особенно светлым. Пыльное стекло, решетка, облупившийся подоконник – все выглядело каким-то праздничным. Пожелтевшая листва отливала золотом, солнце сияло, и, казалось, даже воздух был золотым.

С утра в наш магазинчик почти никто не заглядывал, разве что Колян и Толян, или сразу оба. За водкой, разумеется.

- Доброе утро, барышни! – Колян, как всегда, был учтив.

- Как обычно? – спросила я.

- Разумеется.

Нарочито громко я поставила на прилавок бутылку. Колян, оглядевшись испуганно и обреченно, взял ее и, с укором посмотрев на меня, произнес:

- Премного благодарен.

Хлопнула дверь, и мы с Любой остались одни.

- Теперь, небось, до обеда никого не будет, - лениво зевнула она.

- Пьет Николай, а что сделаешь? Жаль, хороший мужик.

- Хороший. Все они хорошие, - горестно вздохнула Люба.

- Любань, не начинай! Даже не вздумай!

- Тебе-то везет. У тебя муж какой-никакой есть… ох… опять.

Люба, присев, обхватила обеими руками округлившийся живот.

- Любань! Ты чего? Ты чего, а? Рожать, что ли, сегодня надумала? – закричала я.

- Ооо… не знаю. С ночи еще боль ноющая появилась, - прокряхтела Люба.

- Ты ж рожаешь, милая! – сказала я, взяв ее за плечо.

- Нет, кажется, нет. Вроде отпустило…

Час спустя Саша, мой муж, и я, везли Любаню на старой, отцовской «Волге» в Москву.

15 апреля 1971 года.

Люба, моя двоюродная сестра, сидела на тахте, поджав ноги, и курила.

- О чем же ты думала? О чем? Четыре месяца! Голова-то на плечах имеется?

- Катя, ну ты же знаешь, что у меня дис-функ-ци-я! «Дела» приходят нерегулярно! – ответила Люба, затушив сигарету.

- Не переживай ты так. Ребенка я все равно не оставлю. Ты же мою мамочку знаешь, - усмехнулась она.

Мать Любы, Татьяна, родная сестра моей покойной мамы, была женщиной набожной, и каждое воскресенье ходила в церковь при женском монастыре, который находился в нашем поселке. Всегда очень строгая, она без конца «пилила» Любу, из-за чего та ушла из дома в 16 лет, поступив после восьмого класса в училище, где ей дали койку в общежитии.

Некоторое время тетя Таня сокрушалась, но потом совершенно справедливо решила, что «остается только молиться», и оставила в покое свою заблудшую дочь. Естественно, о «похождениях» Любы она ничего не знала, так как на лавочке у подъезда не сидела, сплетни не слушала – тихо, боком, проходила мимо участливо глядящих на нее соседок, едва кивнув им.

- Любочка! Ты с ума сошла! Как это – «не оставлю»? Уже четыре месяца! - искренне удивилась я.

- Да что ты пристала! – Люба, наконец, зарыдала.

- Кто отец? – спросила я.

- А то ты не знаешь, - ответила Люба, вытирая накрашенные глаза рукавом блузки.

- Люба!!! Так ты что… ты с ним продолжала… ну, ты и дурочка! – не выдержала я.

Люба, перестав плакать, встала и, схватив сумочку, побежала в коридор.

- Стой, Любань, ну стой. Не обижайся, пожалуйста, и пойми – я ведь тоже в шоке.

С Арменом Люба встречалась два года, уже успела сделать от него аборт, и вот сейчас снова… и уже четыре месяца.

Армен с женой и двумя дочками-погодками переехал в наш поселок около трех лет назад. Жена Армена, Тамара, тихая несчастная женщина, работала воспитателем в детском саду, куда ходили мои младшие сыновья. Она, конечно же, знала, что моя сестра Люба встречается с ее мужем, но относилась к этому внешне спокойно, хотя в глазах ее чувствовалась боль и немой упрек.

Сколько раз я уговаривала Любу прекратить эти отношения, сколько раз она говорила мне, что больше не встречается с Арменом, и сколько раз моя подруга Люська «открывала глаза» на Любину бесконечную ложь!

Обхватив голову руками, я сидела и думала. Аборт – это уж слишком. Этого нельзя допустить. Хватит с Любы и того аборта, после которого началась дисфункция, постоянные депрессии и истерики. Я любила свою сестру, с которой мы были очень дружны, провели вместе практически все детство. И даже сейчас работали вместе – продавщицами в самом большом магазине нашего поселка, Люба – в отделе промтоваров, а я – в продуктовом.

Сестру надо было выручать, и тетю Таню тоже – иначе с ней случится сердечный приступ. Как же быть?

С Любой мы всегда были очень похожи, только она была повыше ростом, худенькая, глаза у нее были светлее, и волосы короче. Она была моложе меня на четыре года, и так сложилось, что я была всегда ответственной за нее – иначе и быть не могло. Надо заметить, что я гордилась, даже упивалась своей ответственностью и своего рода «правильностью». Мне, что скрывать, нравилось, что, по сравнению с сестрой, у меня, как говориться, «все в порядке»: муж, дом, дети.

Мысль, которая пришла мне в голову была неожиданной.

- Любань, родишь по моему паспорту, ребенка я возьму. Только чтоб девочка была! – погрозила я ей пальцем.

Люба ошалело посмотрела на меня:

- Сдурела, что ли? У тебя четверо мальчишек, куда вам?

- А что ты предлагаешь? Аборт – плохо, и – не спорь – поздно. Одного аборта тебе на всю жизнь хватило – со здоровьем и головой проблемы, да и мать твоя не переживет, если узнает. А мне –то что? Одним больше, одним меньше. Вещичек детских много осталось, Саня мой детей любит. Ты иногда посидишь с маленьким, правда? Ясли открыть к следующей осени обещают – справимся, - бодро ответила я.

Пожав плечами, Люба ответила:

- В принципе, как знаешь. Мне и самой на аборт идти не хочется. Как подумаю, что кроху во мне растерзают – лучше уж руки на себя наложить…

Люба, заморгав, вытащила очередную сигарету из пачки.

- Ну, нет, Любаня. Не кури. Нечего дитя гробить, - я, выхватив сигарету, разломила ее пополам.

Полчаса мы с Любой, обнявшись, рыдали и думали, как поступить. В конце концов, решили пока ничего не говорить никому: ни Сане, ни сыновьям, ни, тем более, матери Любы, Татьяне.

***

Несколько месяцев пролетели, словно неделя.

Люба, легкая и грациозная, стала чуть медлительнее и неповоротливей, но живота практически не было видно. На пляж она не ходила, скрывая округлившуюся талию, а вот курить не бросила, как только я с нею не ругалась.

А мне даже обманывать, симулируя беременность, никого не пришлось - после четырех родов я так и не похудела, и, что беременная, что не беременная - выглядела почти одинаково. Третьего и четвертого сына я выносила и родила практически незаметно для всех, не афишируя свое «интересное положение». В поселке уже привыкли к моим беременностям и называли меня не иначе, как «мать-героиня», ожидая в любой момент очередного ребенка.

Сане, конечно, мы все рассказали. Муж мой был, что называется, «ни рыба ни мясо» и все воспринял со спокойным безразличием, лишь слегка удивившись.

- Ну… я не знаю, думайте сами, - ответил он, и взялся за свою фею в кокошнике: все свое свободное время Александр занимался чеканкой. Фигуры обнаженных девушек и необыкновенной красоты птиц висели на стенах нашего дома. И не только нашего, а, пожалуй, в каждом доме, в каждой квартире маленького поселка, где все друг друга знали и дружили с самого детства.

17.02.2010

Змея, кусающая себя за хвост, или Праздник Непослушания-2

Рубрика: ПРАЗДНИК НЕПОСЛУШАНИЯ-2 — Метки: — admin @ 22:03

Я БУДУ АНГЕЛОМ

Рубрика: Я БУДУ АНГЕЛОМ — admin @ 19:23

Я БУДУ АНГЕЛОМ.

Меня все называют ангелочком, и порой я даже забываю свое настоящее имя. Вчера мне исполнилось пять лет.

Мама и бабушка пригласили гостей: соседку тетю Оксану с дочкой Таней и мамину сестру тетю Свету, с близнецами Пашей и Лешей.

Мама поставила на мой маленький столик конфеты, мороженое, яблочный пирог. Я задула пять свечек, и бабушка, тетя Света, тетя Оксана ушли в гостиную, где был накрыт большой стол - смотреть передачу про здоровье, а мама сказала:

- Ну, играйте! – и тоже вышла из комнаты.

Я не знала, с кем мне играть. Играть с Таней я не любила: она все время била моих кукол, а Паша и Леша были уже большие. Они перешли в третий класс, и всем своим видом показывали, что им с нами скучно. Паша (или Леша, я всегда их путаю) достал геймбой и, взяв конфету, уселся на ковер. Леша (или Паша) сел рядом с братом, и тоже достал свой геймбой.

Таня взяла моих кукол, Лялю и Машу, и стала их бить головами, крича:

- Ведьма! Нет, это ты ведьма!

Мне стало грустно, и я пошла к маме.

Взрослые сидели за столом какие-то очень веселые, с покрасневшими лицами, и пили что-то из красивых маленьких стаканов.

- Мам, я хочу пить!

- Надо же, какой ангелочек! В белом платьице, как куколка! – сказала тетя Света.

- Скоро будешь совсем большая и пойдешь в школу, вместе с Танечкой! – тетя Оксана, погладив меня по голове, улыбнулась моей маме.

- Мама, дай мне пожалуйста пить, - я протянула руку.

Но мама строго сказала:

- Иди в комнату, я сейчас принесу сок.

И я пошла в комнату.

- Какая она у тебя послушная – просто ангелочек, не то, что моя Танюшка! – услышала я голос тети Оксаны.

- Не жалеешь, что весной аборт сделала? Дочка-то у вас с Димкой такая спокойная, послушная получилась – родила бы еще, - сказала тетя Света.

- Нет уж, хватит. Снова кормления, подгузники. Опять растолстею: ни за что!

Странное слово «аборт». Наверное, означает «работа». Получается, мама работала, а потом устала… надо будет потом у папы спросить, что это за слово такое.

Войдя в комнату, я увидела, что мой кукольный домик перевернут, на полу валяется опрокинутая Лялина кроватка, а Таня, прыгая по моей кровати, кричит:

- Винкс, победа! Винкс, победа!

Мама вошла в комнату с подносом, на котором стояли пластиковые стаканчики и пакет сока, и начала меня ругать:

- Что это такое? Немедленно убери игрушки!

- Мам, это Таня разбросала, - сказала я.

- А ты убери. Таня в гости пришла, а ты – хозяйка! – ответила мама, вышла из комнаты, и плотно закрыла дверь.

Подошла Таня, больно меня ущипнула, и сказала:

- Давай, убирайся!

Я хотела заплакать, но передумала. Потому что мама все равно не услышит: из гостиной раздавались громкие звуки, работал телевизор. А если телевизор был включен, то никому до меня дела не было…

Я начала собирать свой домик, а Таня подошла сзади и дернула меня за бантик:

- Ябеда! Я с тобой не буду дружить!

Колесо у кукольной коляски отвалилось, волосы куклы Маши были взлохмачены и похожи на мочалку, а из лап Зайки Таня выдернула крепко пришитую игрушечную морковку. Я подумала, что было бы очень хорошо, если бы Таня никогда со мной не дружила.

И было бы хорошо, если в День Рождения приглашали только тех, с кем дружила я. Ведь День Рождения мой, и, значит, я могу приглашать того, кого захочу. Или нет? Наверное, только взрослые могут приглашать, кого захотят…

Мама запретила приглашать Сережу. Сережа – мой друг, ему скоро будет семь лет. Живет он в соседнем подъезде. У него есть старшие братья и сестры, вечно занятые своими делами, и Сережа, как и я, всегда гуляет один.

Мы познакомились у церкви, расположенной рядом с нашим многоэтажным домом, еще зимой. Мама разрешала мне гулять у церкви – там есть песочница, и всегда лежат игрушки, которые можно брать. А на нашей, у подъезда, детской площадке малыши и их мамы не дают мне ни самосвалы, ни кукольные коляски даже посмотреть – говорят, что очень дорогие, а я могу их сломать… но я ничего не собиралась ломать, честное слово! Просто хотела посмотреть…

У меня дома тоже есть красивые игрушки. Но мама и бабушка запрещают мне выносить их на улицу. Говорят, что другие дети отберут.

- Не отберут. Я сама им дам поиграть, - отвечала я.

- Видишь, какая она растяпа! – говорила тогда мама бабушке.

- Иди, иди погуляй! А играть будешь дома, - отвечала бабушка, и они с мамой садились перед телевизором смотреть какое-то ток-шоу. Я никак не понимала, откуда там ток. Ведь ток идет по проводам? Про ток мне папа рассказывал. Нет ничего в этой передаче про ток…

Телевизор я не люблю. Потому что из-за этого телевизора я совсем одна, хотя бабушка и мама дома, они не работают. Они всегда «в телевизоре».

«В телевизоре» - это когда человек приклеил свой взгляд к экрану, и все – он уже не здесь. Он там, в телевизоре, а тут лишь его голова, руки, ноги…

Я часто пробовала «вернуть» маму из телевизора:

- Мам, я кушать хочу!

- Возьми печеньице в вазочке, - отвечала мама.

- Мама, мне холодно!

- Принеси розовую кофточку, я тебе ее одену, - говорила мама, не глядя на меня.

- Мам, ну давай поиграем! – тянула я ее за свитер, но мама, шлепая меня, кричала:

- Пошла вон! Замучила, из-за тебя пропустила самое интересное!

Вмешивалась бабушка:

- Иди порисуй, деточка!

И я шла рисовать. И всегда рисовала одно и то же – телевизор, а в нем маму и бабушку. А потом черным фломастером зачеркивала телевизор.

На другом листке я рисовала черную машину, а в ней – папу. Папу я почти не видела, потому что он все время работал. Я была на него похожа, у него тоже светлые вьющиеся волосы и голубые глаза.

Он учил меня летать – подкидывал высоко-высоко, но взлететь самостоятельно у меня получалось только во сне. И я знаю, из-за чего. Из-за телевизора. Он всех заколдовывает, и все становятся каменными. Поэтому я стараюсь не подходить к нему близко, чтобы свет от него не задел меня. И еще я понимала, что на него нельзя смотреть – а то можно превратиться в камень. Стать такой, как мама, бабушка, как все-все. Кроме Сережи.

Я решила пойти гулять – наверное, Сережа меня уже ждет. Мы с ним гуляли у церкви. С утра иногда шла служба, и мы даже заходили в храм. Нас никто не выгонял. Там было очень интересно: человек в длинном платье (Сережа сказал, что его звали Батюшка) говорил строгим голосом, люди, которых не было видно, пели чудесные песни. А одна старушка, продававшая свечи, угощала нас маленьким круглым хлебушком.

Потом мы обычно шли на кладбище – смотреть, кто умер, и плакать.

Сережа уже умел читать:

- Ангелочек, смотри: Ле-ви-на Ан-на Вик-то-ров-на, 67-99.

- Что означают эти цифры? – спросила я.

- Надо из второй вычесть первую – сказал Сережа и надолго задумался.

- И что получится?

- Получится, сколько лет она прожила. 32 года. Наверное, была чья-то мама, сказал Сережа и заплакал.

Я тоже заплакала.

Потом мы пошли дальше, к могиле маленького мальчика, который прожил всего два года. У этой могилы я всегда начинала горько плакать, глядя на веселого малыша, улыбавшегося мне с фотографии, но Сережа строгим голосом говорил:

- Не плачь. Он стал ангелом и улетел. Ему хорошо.

- И его туда не закопали? А ты не врешь? – спрашивала я.

- Нет, мне дед рассказывал, - отвечал Сережа и тоже начинал плакать – он очень любил своего дедушку.

Сережин дедушка умер прошлой осенью, но на этом кладбище его не было. Он был похоронен на другом кладбище, где-то далеко за городом.

А потом, к обеду, когда люди расходились, мы слушали необыкновенное пение.

- Это ангелы поют, - говорил мне Сережа.

- А почему меня называют ангелочком? – спросила я.

- Потому что ты очень на них похожа, на маленьких ангелочков, и все, наверное, это понимают,- ответил Сережа и засмеялся.

На моей руке были красивые розовые часики, подаренные папой. Каждый день, в два часа, они пищали – это значит, мне надо было идти домой. Обедать.

Обедать я не любила. Потому что на кухне тоже был телевизор, который не выключался, по-моему, никогда.

Я всегда думала, что телевизор может меня съесть, как съел уже маму и бабушку, и старалась не заходить на кухню – просила, чтобы бабушка относила обед в мою комнату.

- Давай отнесем, а то она ныть будет, уговаривала мама бабушку, и бабушка ворчала:

- Опять прольет суп, или накрошит!

Но, поставив обед на поднос, все же относила его в комнату.

- Включить тебе мультики? – спрашивала она.

- Нет! Не надо! – отвечала я, и бабушка, пожав плечами, уходила.

Мультики они мне включали злые. Про кота и мышь, которые всегда били друг друга и бегали под бешеную музыку. А потом я долго не могла заснуть – мне казалось, что сейчас подбежит Том, и ударит меня сковородкой, и моя голова будет такой же плоской. Наверное, с такой головой неудобно.

Как-то раз я в нашем телевизоре случайно увидела мультик, про другого кота. Его звали Леопольд, кажется. Он был хороший кот. Я стала смотреть, но пришла бабуля и переключила – начинался, как она сказала, сериал, а на кухне мама смотрела передачу про то, как украшать квартиру. Поэтому я так и не узнала, что случилось с добрым котом Леопольдом…

Я поела немного хлеба, и взяла тарелку с супом. Курица. Бедная курица. Я вспомнила, как недавно мама запихивала мне ложку в рот, и раздраженно говорила:

- Ешь, ешь. Это курочка плохая, она маму не слушалась!

И я, конечно, плакала – мне было очень жаль курочку, которая не слушалась маму и которую за это сварили…

Я выглянула в коридор. Мама и бабушка на кухне – смотрят телевизор и готовят. Неслышно ступая, я подошла к туалету, открыла дверь, и быстро вылила суп в унитаз.

Потом побежала обратно, в свою комнату, и поставила пустую тарелку на поднос.

Оставался компот и пирожок, который я затолкала в карман сарафана – угощу Сережу.

- Мама, я пойду гулять, хорошо? – спросила я, заглянув в кухню.

- Суп съела? Если съела – иди, - мама выглянула из кухни и посмотрела на меня.

Я промолчала.

- А что у тебя в кармане? Зачем пирожок засунула? Сарафан испачкаешь, дурочка! – рассердилась мама.

- Я его с собой взяла, - сказала я.

Угостить Сережу она бы мне не разрешила. Она всегда говорила, что мы никому ничего не должны.

- Ладно, иди. Вон, сзади вся грязная. Говорила: не катайся на горке! Нет, не слушаешься меня совсем.

- Мама, я не каталась, я в песочнице куличи лепила. Можно мне ведерко мне взять?

- Нет. Вдруг потеряешь? Или кто-то утащит. В выходные в Серебряный Бор поедем, тогда ведерко возьмешь. Все, иди, иди. Кажется, реклама кончилась, - и мама скрылась в кухне.

Я вышла, захлопнулась дверь. И тут я вспомнила, что забыла одеть курточку. Звонить, чтоб открыли – нельзя. Будут ругаться, что хожу туда-сюда, и вообще не выпустят – придется сидеть в комнате.

На улице никого не было, накрапывал дождь, небо было темное, почти такое же темное, как неработающий экран телевизора. Я решила подождать Сережу в нашем обычном месте, под горкой.

Когда я добежала до горки, то немного промокла. Под горкой было сухо и интересно: я увидела несколько стеклышек и муравья. Не знаю, сколько я сидела, но Сережа так и не пришел. Наверное, его мама не пустила из-за дождя. А может, он не дождался меня и уже ушел гулять к церкви один?

Дождь барабанил по горке, и мне было весело, хотя я промокла и немного замерзла.

Хуже всего, что промокли белые туфельки с розовыми цветочками – мама, наверное, будет ругать. Похоже, цветочки отклеиваются. Точно. Один уже отвалился. Я взяла маленькую палку и воткнула ее в дырочку, в середине цветка: получился настоящий цветочек! Розовый! И я его могу посадить! А вдруг он будет расти?

Я выкопала ямку, выбрав самое сухое и теплое местечко, чтобы цветочек не промок, посадила его и пошла искать Сережу.

На дверях храма висел большой замок, в песочнице была огромная лужа. Сережи нигде не было. Наверное, он дома. Не вышел из-за дождя.

Вдруг, прямо под куполом храма, я увидела большого Ангела.

Он сидел и молча думал, глядя на меня. Но я все слышала – я знала, о чем он думал.

И я ответила ему:

- Да! Я тоже хочу быть ангелом!

Идти домой не хотелось, и я еще немного посидела у песочницы – сварила суп в маленьком поцарапанном голубом ведерке. Он выглядел очень вкусным: я сверху побросала маленькие листочки и лепестки цветка, который валялся на дороге – наверное, его сорвал какой-то малыш.

Я посмотрела на свои туфельки: второй цветок почти отвалился, и я нашла еще одну палочку и прикрепила сверху розовый цветочек. Оглядевшись, я увидела красивую клумбу, на которой росли цветы, и посадила мой цветок в самую середину клумбы.

Дождь почти закончился, и небо посветлело. Но мне отчего-то стало совсем холодно и захотелось спать.

Дома меня отругали за то, что промокла и испортила туфли, потом посадили в горячую ванну и ушли – наверное, снова начинался какой-то сериал.

Вода уже почти остыла, когда пришла мама, вытерла меня, и уложила в постель.

Спать расхотелось, и я стала звать маму. Пришли мама с бабушкой и принесли мне вкусный чай.

- Наверное, заболеет, - сказала бабушка и покачала головой.

- Мамочка, почитай мне книжку, - попросила я.

- Спи, завтра почитаю - сказала мама, поцеловала меня, и вышла из комнаты.

Та ночь была какой-то странной: мне было то жарко, то очень холодно, болела голова. Потом пришла мама, она вызвала врачей по телефону, но я их не дождалась, потому что мне вдруг очень захотелось спать.

Наверное, спала я долго, потому что когда проснулась, то поняла, что уже выздоровела! Как-то резко, сразу, стало очень светло, и я почувствовала, что умею летать! И точно – я легко поднялась к потолку и вылетела в окно.

Пролетая мимо нашей детской площадки, я увидела Сережу. Он, как всегда, ждал меня под горкой и с удивлением смотрел на огромный розовый цветок. Цветок вырос! Он стал настоящим!

Я засмеялась и помахала Сереже рукой. Сережа поднял голову и посмотрел мимо меня.

- Смотри, я научилась летать! А второй цветок? Он тоже вырос? Давай посмотрим? – спросила я и полетела к храму.

У храма стояли несколько старушек и батюшка. Они с изумлением смотрели на клумбу, в середине которой всего за одну ночь вырос огромный розовый цветок.

30.01.2010

Крещение, или как я святую воду разливала

Рубрика: КРЕЩЕНИЕ — admin @ 18:52

pict0275

-

- Приходи не раньше полудня. С утра, после службы, желающих раздавать воду много, но скоро они замерзнут, - сказали мне в храме ВМЦ Параскевы Пятницы, что в Качалово (Северное Бутово).

Я одевалась, наверное, полчаса, хотя понимала, что в Крещенский мороз, сколько на себя ни одень, все равно от холода не спрячешься…

Пока я шла к метро, холод незаметно проникал сквозь одежду, и уже через пять минут у меня было ощущение, что на мне одето не трое брюк, а тонкие колготы. В метро я быстро спускалась по скользким ступеням, судорожно держась за перила. Кое-кто с удивлением поглядывал на меня: закутанная до самых бровей, в длинной юбке поверх штанов, и, в то же время, трясущаяся от холода, я выглядела, наверное, странно…

Вообще, я мороза боюсь. Есть люди «морозоустойчивые» - лыжники, спортсмены, или просто те, для кого зима – это нормальное явление. Для меня всегда зима являлась стрессом. Я придумываю различные предлоги, чтобы не выходить на улицу. Обычно у меня это получается – домашние меня понимают, и я выбираюсь из дома лишь в случае крайней необходимости, закутавшись до предела, а сразу по возвращению, принимаю горячий душ – иначе не согреюсь…

От метро «Бульвар Дмитрия Донского» до храма идти несколько минут.

Выходя из метро, и вдыхая леденящий воздух, я думала о том, что Бог дает каждому из нас шанс обратиться к Истине. Крещение. И снова мороз. Как обычно. Почему так? Может, это проверка: крепка ли наша Вера? А может, испытание? Нужно преодолеть это испытание: кому-то простоять на морозе за святой водой, кому-то – сидеть несколько часов, разливая ее.

Вспоминаются первые шаги в храм – как трудно собраться, придти, отстоять службу, приготовиться к исповеди и Причастию: надо себя понуждать, но как велика потом бывает радость!

Вся наша жизнь в Церкви состоит из небольших усилий - но они несоизмеримы с теми Дарами, которые мы получаем от Бога. Богоявление. Великое освящение воды. Великий Дар Божий. Мороз, но Благодать и радость духовная согревают всех!

Неспроста в этот день в храмы тянутся люди, которые в обычные дни не посещают церковь. Этой радостью пронизан воздух, она передается всем, в том числе и людям не осознающим смысла Праздника: за Святой Водой идут все!

Торжество Добра, Истины, Света чувствуется в этот день.

Увидев огромный, белый шатер, и спешащих к нему людей, с тележками, сумками и просто держащих в руках пустые бутылки, я улыбнулась. Замечательное изобретение нашего настоятеля, протоиерея о. Анатолия и старосты: огромные баки с кранами внизу и Крест наверху, омываемый святой водой.

В половине первого, надев фартук, я уже стояла на раздаче воды. Вернее, не стояла, а сидела на низенькой скамейке, у одного из крайних кранов. Мне повезло: еще с позапрошлого года я знала, что этот кран не разбрызгивается, вода течет ровно, если не открывать кран до предела. И, значит, святая вода не будет проливаться. Всего кранов (и баков) десять, раздавали воду шесть человек – два крана были предусмотрительно закрыты полотенцами. Если не прикрыть кран, люди будут подходить сами, наливать воду, разбрызгивая ее, обливая себя и тех, кто стоит рядом, ругаться и уходить, не закрыв кран, а святая вода будет литься под ноги…..

Неописуемая радость – наливать святую воду! Почему-то когда открываешь кран, душа наполняется счастьем по мере того, как наполняется каждый сосуд. Поэтому я наливаю доверху. Уже приноровилась: просто, когда бутылка наполняется на три четверти, необходимо постепенно прикрывать кран.

Я счастлива – я раздаю Благодать! Наливаю каждую бутылку или банку до краев, и думаю о том, что мне сейчас ничего не стоит наполнить сосуд целиком. Людям, видимо, тоже нравится, что в бутылки полные – улыбаются, благодарят. Покосившись на соседа, который постоянно не доливал, я подняла нос повыше, и тут сверху на меня полилась струйка воды – женщина приняла мягкую пластиковую бутыль не за верх, как надо – она взяла ее за середину. Бутылка сплюснулась, а дама, выругавшись на меня за то, что я, по ее мнению, налила больше святой воды, чем надо, ушла, недовольная. Вот так! Это мне урок, чтоб нос не задирала. И, словно в подтверждение этому, подошедшая старушка протянула трехлитровую бутылку со словами:

- Налей до половины, доченька… тяжело мне. Больше не донесу.

Я кивнула и от стыда закуталась поплотнее в платок.

Холода я, как ни странно, не ощущала, лишь постепенно начали замерзать ноги. «Надо же - прошло два часа, а я сижу на морозе и весьма неплохо себя чувствую», - подумала я и вновь воодушевилась.

Теперь я внимательнее смотрела на того, кто подает бутылку, но все же старалась доливать до конца – святая вода, Благодать Божья… странно все же, что та женщина не обрадовалась полной бутылке. И тут я вспомнила, что забыла приготовленную пустую тару дома! Надо же – осудила женщину, которой много святой воды не надо, а сама не взяла для семьи ни бутылочки…

Я вспомнила притчу о Девах, но тут мне протянули бутылку из-под пива. Как обычно, одни искушения… В нос ударил неприятный кисловатый запах. Святая вода испорчена…

- Когда домой вернетесь, перелейте, пожалуйста, святую воду в другую посуду, - попросила я.

Бутылки с этикетками. Стеклянные, из под водки и вина, и пластиковые, из-под йогуртов и лимонада. Запахи фанты, пива, кока-колы… Если бы я всем делала замечания, то четверть тары была бы забракована.

Размышляя об этом, я приняла и безропотно наполнила пластиковую упаковку из-под елочных игрушек. Правда, чистую.

Под ногами каждого разливающего стоят ведра. Это для того, чтобы святая вода не проливалась на землю. Я смотрю, сколько у кого в ведрах воды – кто пролил больше, вижу, что у меня ведро почти пустое, радуюсь, но в лицо мне брызжет вода: нечего зазнаваться! Канистра переполнена, а я и не заметила – снова разглядывала соринки в глазах ближних. Поделом мне!

Спустя еще час подошел алтарник и строго произнес: «Смена!». Я с сожалением встала, сняла фартук и пошла в трапезную пить чай. Пить чай можно бесконечно, время за разговорами летит быстро.

- Ну как, не замерзла? – с улыбкой спросила меня одна из женщин.

- Как ни странно, нет. Разве что ноги… вроде ботинки зимние, а все равно холодно.

- А ты под ботинки возьми два слоя газеты, оберни ноги, а сверху полиэтиленовые пакеты.

Идея показалась мне интересной. Я нашла газету, два небольших пакетика, и, сделав все, как мне сказали, вернулась на раздачу святой воды.

Мой кран был занят, и я села за свободный. Хорошо, что мне дали фартук, иначе я промокла бы насквозь уже в первые полчаса: святая вода из крана текла неровно, тоненькие струйки то и дело выбивались из потока. Брызги попадали на людей, которые недовольно морщились – холодно.

Принесли двадцатилитровую бутыль. Трех-пятилитровую посуду еще можно было удерживать без проблем, хоть руки и уставали. С трудом наполнив ее, я приняла следующую емкость.

Пластмассовая фляжка для святой воды с узеньким горлышком – за этим краном наполнить ее будет сложно. Если, наполняя такие фляжки, тот кран я открывала, и вода текла тоненькой струйкой, то из этого крана вода льется неровно, половина проливается в ведро… Кое-как наполнив флягу, я, отряхивая рукава, облитые до локтей водой, оглядываюсь. К вечеру народу становилось больше.

- Я положил деньги. Наливайте, наливайте.

С недоумением посмотрев на мужчину, я поняла, что он имеет в виду кружку для пожертвований. Улыбнувшись, я сказала:

- Воду мы раздаем бесплатно, а пожертвования – дело добровольное.

Через некоторое время мой удобный кран освободился – алтарник ушел на службу, и я, быстро закутав «непослушный» кран полотенцем, села на свое любимое место.

Снова запах фанты, пива… бензина. Я поднимаю глаза. Пожилая женщина протягивает пожелтевшую пластмассовую канистру. Внимательно посмотрев на нее, я сказала:

- Простите, Ваша канистра пахнет бензином.

- Ой, милая, это от моих рук. Я ее руками брала, а руки у меня в бензине – оттирала пятно на куртке.

Вздохнув, я открыла кран.

Приехали два моих старших сына, помогать. Сели на противоположную сторону.

Вскоре стемнело. Через какое-то время ко мне стали подходить мужчины и женщины и просить, чтобы я долила воду:

- Девушка, вы не бойтесь – здесь святая вода, просто там, с другой стороны, до конца не доливают. Вы уж долейте, пожалуйста, - наклонившись ко мне, говорили люди.

«Это у них краны плохие – разбрызгивают. Там за потоком воды уследить невозможно, вот и не доливают», - думала я.

Служба закончилась, и веселые алтарники сменили уставших, замерзших женщин. То тут, то там раздавалось: «Свободные краны!»

К ночи народу стало еще больше. Словно «отключившись» от всего, я наполняла бутылки, банки, канистры, бидоны…

- Вам не холодно? – то и дело спрашивали люди, и только тогда я вспоминала, что сижу на морозе. И с удивлением замечала, что мне почему-то совсем не холодно, даже ноги не замерзли. Неужели газета и правда греет?

Когда за мной заехал муж, было уже совсем поздно. Храм закрылся, но люди шли, шли, шли…

- Поедем купаться? – спросил меня муж.

- Конечно! – бодро ответила я, внутренне содрогнувшись от мысли, что придется снять с себя теплую одежду.

Вернувшись домой, я, в предвкушении того, как полезу в прорубь, приняла горячий (очень горячий) душ, чтобы заранее согреться. Потом собрала детей, мы взяли полотенца, термос с чаем, пляжные тапочки (без них, как объяснил муж, никак) и мы дружно сели в машину. Все, кроме старшего сына – он из храма поехал к бабушке.

Ехать решили на Бутовский Полигон.

До этого я никогда не окуналась в прорубь, и с ужасом думала о том, как, наверное, будет холодно, вспоминала недавний разговор с мамой:

- Зачем вам это надо? Купанием грехи не смоешь, это языческий обряд.

- Мам, при чем здесь грехи? С грехами на исповедь надо… а насчет языческого обряда я с тобой не согласна.

- Ну, смотрите. Ваше дело, - сказала мама.

Парковались, наверное, минут пятнадцать – машин было очень много.

- Почему сегодня все хотят купаться? – спросила дочь.

- Эта благочестивая традиция пришла к нам из Греции. Многие водоемы специально освещаются для этого священниками по полному чину.

Мимо бежала молодежь, хохоча и дурачась, неся святую воду, шли мужчины и женщины, некоторые были не трезвые.

Спускаясь к пруду, мы встретили батюшку, благословившего нас, и поспешили к проруби.

Пока дошли до проруби, я уже замерзла.

Вокруг было много людей. Некоторые окунались в воду, половина присутствующих, видно, уже искупались – они стояли, весело переговариваясь, у костров.

Я попросила дочку посмотреть за трехлетним братиком, и предложила:

- Ну, начнем! Или будем мерзнуть полночи?

Муж и сын начали раздеваться, и тут выяснилось, что у них одни на двоих тапочки – их одел сын, а муж поспешил к проруби, окунулся три раза, и, босиком, пошел к ширме, за которой лежала одежда.

Смотреть на него было очень холодно.

Следующим полез Василий. Держась за перила, он, спустившись на одну ступеньку, видимо, опешил – лицо у моего двенадцатилетнего сына было изумленным.

- Как водичка? Лезь быстрей, чего уж теперь! – крикнула я, и он окунулся с головой.

Через минуту я пыталась растереть сына полотенцем, но от отталкивал меня:

- Пусти, я пойду греться к костру!

- Да-да, сейчас оденешься и пойдешь, говорила я, натягивая на него футболку и свитер.

Через пять минут счастливый Василий уже грелся у костра, держа за руку вечно ускользающего куда-то Ефрема.

- Мам… я передумала. Я не буду купаться ,– десятилетняя Маргарита, уже раздевшаяся, стояла в купальнике и шлепанцах, дрожа от холода.

- Хорошо, одевайся быстрее и иди греться к костру, поторопила я ее, и расстегнула молнию пуховика.

- Обувь снимай в последнюю очередь, - инструктировал меня муж.

Дрожащими от холода руками я кое-как разделась, побросала вещи, и пошла к проруби.

Я начала спускаться, и, поскользнувшись, оказалась по пояс в воде. Ощущение непередаваемое: это уже не просто холод, это нельзя передать словами. Слава Богу – я опомнилась и поняла, что процесс, как говорится, уже идет, и, перекрестившись, окунулась с головой. Один раз. «Наверное, так человек рождается», - подумала я, «стресс: неизведанное, иное – вероятно, похожие ощущения испытывает новорожденный, приходя в этот мир».

Как потом рассказывал муж, когда я вылезала, он меня о чем-то спросил, а я в ответ спела какую-то песню. Он потом долго выяснял, что это была за песня, но вспомнить ее мне так и не удалось.

Не успела я вылезти из проруби, как волосы мои стали ледяными.

Муж накинул на плечи полотенце, но, несмотря на это, добравшись до кабинки, я не чувствовала ни рук, ни ног – одеться мне помог муж.

Младшего все же решили не купать - слишком холодной была ночь.

Через некоторое время мы уже пили чай в машине.

- Мам, я трусиха? – спросила дочь.

- Нет, конечно. Даже не все взрослые решились окунуться в прорубь в такой мороз. Это не трусость, а твой осознанный выбор - ответил муж.

- Окунаться или нет, это личное дело: каждый решает сам, - добавила я.

Домой мы вернулись в 2 часа ночи, и на другой день в школу дети, конечно же, не пошли.

- Я поинтересовался сегодня у одного из алтарников, будет ли он купаться в проруби. И знаешь, что он мне ответил? – спросил муж, вернувшийся утром с Праздничной Службы.

- Догадываюсь, - кивнула я в ответ.

- Он ответил: «Я что – больной?». Понимаешь, в этом ответе он очень точно сформулировал отношение большинства людей к купанию в Крещение, в мороз. Смотри: это очень распространенное мнение, но тем самым он свидетельствует о том, что в исцелении нуждается больной, а не здоровый человек. И действительно – больному нужно исцеление, а не здоровому!

Василий с утра уехал раздавать воду, а мы пребывали в сомнениях: правильно ли поступили, не искупав младшего сына? У ребенка были серьезные проблемы со здоровьем, и мы очень надеялись, что после купания ему станет лучше.

- Давай сделаем так: ты быстро окунешь малыша один раз (один, а не три!), мы завернем его в купальный халат с капюшоном, и потом с головой закутаем в два одеяла, а оденем в машине? Потому что я не представляю, как это – одевать ребенка на таком морозе…

- Да, это идеальный вариант, - согласился муж.

Перед купанием мы зашли в храм Святых новомученников и исповедников Российских, приложились к иконам, поклонились Кресту.

Спустившись к пруду, мы увидели, как недалеко от проруби дети играли в футбол. Несколько мужчин и женщин, кутаясь в шубы и телогрейки, стояли и разговаривали.

Мы с мужем переглянулись, и он спросил:

- Что люди подумают?

- А что они могут подумать, видя, как двое тепло одетых родителей окунают ребенка в ледяную прорубь? - спросила я и усмехнулась.

Мы подошли к проруби. Она была покрыта слоем льда. Муж руками начал разбивать лед.

- Не надо, руки замерзнут, а тебе еще ребенка окунать, - сказала я, и попросила палку у двух мужчин, которые подошли к проруби.

- Что, ребенка купать будете? – спросил один из них, с беспокойством глядя на меня.

- Да. Мы ночью купались, а его окунать побоялись – днем ведь теплее, - ответила я и расстелила одеяла, а муж начал раздевать удивленного малыша, который сначала обрадовался.

Непонятно откуда появились два фотографа. Вооружившись фотокамерами, они жадно смотрели на нашу семью.

- Простите, мы не клоуны – не надо нас фотографировать! У нас беда – ребенок болен. Уберите фотокамеры, пожалуйста, - попросила я и фотографы закрыли объективы камер.

Муж поднял раздетого сына за ручки и, быстро окунув один раз, протянул его мне. Я приняла малыша в купальный халат с капюшоном и быстро закутала его в одеяло – он успел лишь взвизгнуть от неожиданности, но, убедившись, что все уже позади, успокоился.

Мы быстро добежали до машины и одели ребенка. Уже через несколько минут он согрелся и был совершенно спокоен, сидя в своем автомобильном креслице.

Вскоре мы доехали до храма. Я снова пошла раздавать воду, а муж с сыном поехали домой.

На раздаче святой воды был ажиотаж: огромная очередь от остановки, толпы людей возле кранов.

Я сменила одну из женщин и села. Кран был не «мой», стул был неудобный… Уже в первые несколько минут рукава моего пуховика промокли, держать канистры было тяжело: из-за того, что табурет был слишком высокий, ставить тару на колени не получалось – приходилось нагибаться и держать руками.

Справа от меня святую воду разливала пожилая женщина, давно работавшая в храме.

- Вам не холодно? На улице -25. Вон, у Вас руки все мокрые, - спрашивали ее люди.

- Нет, что Вы? Водичка-то святая! Горячая! – отвечала она.

Люди с недоумением смотрели на нее, а я улыбалась – правда! Она права!

- Нельзя с такой посудой за святой водой ходить, - поучала она молодых людей, принесших тару из-под пива.

- Да? Мы не знали… больше не будем, - вяло отвечали они, а я пожала плечами: было ощущение, что я видела их два года назад и слышала тот же ответ.

Может быть, и не они, но очень похожи… По крайней мере, некоторые приносили тару из под пива, водки, коньяка – неясно, то ли люди не знают, то ли им безразлично, куда наливать святую воду… печально.

Я молча наполняю очередную «пивную» бутыль и тихо прошу:

- Пожалуйста. Снимите наклейки или перелейте святую воду в другую емкость, и, как обычно, слышу:

- Конечно. Обязательно.

Подали двадцатилитровую бутыль – хорошо, догадались помочь подержать.

Бутылочки из-под кумыса, молока – маленькие, пластмассовые… Снова бидон. Канистра. «Фанта». Квас «Очаково». Пиво. Лимонад. «Шишкин Лес»… «Святой Источник».

- Еще одну, пожалуйста. И еще… а эта последняя – женщина, словно оправдываясь, протягивает мне, наверное, пятую бутылку.

- Конечно. Мне все равно, сколько наливать, - улыбаюсь я, и слышу строгий голос моей соседки, раздающей воду:

- Во Славу Божью!

- Чего? – спрашивает один из мужчин, стоящих в очереди.

- Пожертвование в Праздник во Славу Божью! – укоризненно отвечает она ему, и очередь, кто обреченно, а кто радостно, шарит по карманам в поисках помятых десятирублевок.

Мне в лицо брызжет струя святой воды – снова отвлеклась. Бутылка переполнена.

Я смотрю под ноги в ведро, наполовину заполненное, и прихожу в ужас: сколько пролито святой воды! И это, в основном, из-за крана, который разбрызгивает… А ведь вчера мое ведро было почти пустое – ясное дело, не моя заслуга. Просто вчера я сидела за хорошим краном.

Прошло часа два. Моя соседка бодро разливала святую воду, успевая поздравить всех с Праздником. Кружка с пожертвованиями перед ней была полна, в моей лежали лишь несколько бумажных купюр.

- Вы давно сидите? – спросила я ее.

- С половины третьего, - ответила она.

- Уже почти семь! – сказала я ей.

- Что делать – народу много, менять некому, - она взяла следующую бутылку.

Народ все шел и шел. Через некоторое время служба закончилась, и нас сменили алтарники.

Вернувшись домой, я услышала радостную новость: мой трехлетний искупавшийся малыш, который практически не разговаривал, сказал несколько новых слов!

Прошла неделя, и я поняла, что меня больше не беспокоит артрит, которым я страдала почти десять лет, особенно в последнее время: теперь я не просыпаюсь по ночам от боли в суставах.

У Василия исчез насморк и кашель, которые мучили его весь сезон.

А муж, впервые искупавшийся в прошлом году, еще перед Праздником говорил, что это первый год в жизни, когда он чувствовал себя здоровым.

Крещение Господне также называется Богоявлением, так как Бог явил себя в трех лицах: Сын Божий - воплотившийся Иисус Христос, крестившийся от Иоанна; Бог Отец, который свидетельствовал о Нем с Неба: «Сей есть Сын Мой Возлюбленный, в Котором Мое благоволение» (Мф.17:5).; и Дух Святой сошедший в виде Голубя. Уже ни у кого не осталось сомнений, кто есть Иисус Христос: Сын Божий, Мессия, Спаситель Мира, Исполнение пророчеств.

Крещение – это Дар. Дар, как то исцеление хромого у купели, о котором говорится в Евангелие.

На пути к Богу всегда надо что-то преодолевать. От нас требуется лишь небольшое усилие. Благодать, которую мы получаем несоизмеримо больше затраченных нами сил, времени, энергии…

Праздник прошел, а радость осталась. Слава Богу за Все!

20.11.2009

ЧЕТВЕРТАЯ ВСЕРОССИЙСКАЯ НАУЧНО-ПРАКТИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ С МЕЖДУНАРОДНЫМ УЧАСТИЕМ «ЗДОРОВЬЕ – ОСНОВА ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ПОТЕНЦИАЛА: ПРОБЛЕМЫ И ПУТИ ИХ РЕШЕНИЯ ». Доклад, вошедший в сборник трудов конференции.

Аборт, или убийство в законе

Есть в нашем обществе один аспект, о котором говорить не принято. Это аборты. Аборт, в переводе с английского языка, означает “прерывание”. Прерывание жизни. Человеческой жизни.
Гиппократ рассматривал плодоизгнание как безнравственный поступок, недостойный врача. В присяге, которую принимали врачи школы Гиппократа, сказано: “+я не вручу никакой женщине абортивного пессария”. В Римской империи женщина и лица, способствовавшие производству аборта, строго наказывались.
Церковь всегда относилась к аборту, как к смертному греху. “Посему и дающие врачевство для извержения зачатого в утробе, суть убийцы, равно и приемлющие детоубийственные отравы” (Святой Василий Великий).
В средние века аборт квалифицировался как тяжкое преступление, аналогичное убийству родственника. В XVI в. почти во всех европейских странах (Англия, Германия, Франция) производство аборта каралось смертной казнью, которая впоследствии была заменена каторжными работами и тюремным заключением. Такое положение сохранилось во многих странах вплоть до первой половины ХХ века.
Теория Геккеля давно канула в прошлое. Если вы помните, основной изобретенный Геккелем закон - это так называемый биогенетический закон, или закон эмбриональной рекапитуляции, гласивший, что онтогенез является рекапитуляцией филогенеза. На человеческом языке это должно было означать, что каждый организм за период своего эмбрионального развития повторяет все стадии, которые его вид должен был пройти в ходе эволюционного развития.

Таким образом, утверждалось, что каждый новый человек, как некогда все живое, начинает свое существование с одной - единственной плавающей в жидкой среде клетки, затем становится беспозвоночным существом, затем рыбкой, затем собачкой, и лишь потом достигает стадии человека.
Ученый совет университета Йены официально признал идею Геккеля несостоятельной, а самого автора виновным в научном мошенничестве, и тот был вынужден уйти в отставку. Вот откуда взялся этот “биогенетический закон”, который и по сей день входит в обязательную программу по биологии для учащихся средних школ.
А каково мнение современных ученых по поводу абортов?
“С точки зрения современной биологии (генетики и эмбриологии) жизнь человека как биологического индивидуума начинается с момента слияния ядер мужской и женской половых клеток и образования единого ядра, содержащего неповторимый генетический материал. На всем протяжении внутриутробного развития новый человеческий организм не может считаться частью тела матери. Его нельзя уподобить органу или части органа материнского организма. Поэтому очевидно, что аборт на любом сроке беременности является намеренным прекращением жизни человека как биологического индивидуума”, - заведующий кафедрой эмбриологии Биологического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова, профессор, доктор биологических наук В. А. Голиченков, профессор кафедры эмбриологии, доктор биологических наук Д. В. Попов.
Истина настолько проста, что объяснить необходимость лукавства упрощением или адаптацией научных данных для общего понимания никак нельзя. У человека может зародиться только человек, а не амеба, которая превращается в собачку, а потом в человечка.
Так почему все мы закрываем глаза на эту проблему, даже, скорее, беду? Помните сказку о голом короле Ганса Христиана Андерсена?
На всякий случай, напомню примерное содержание.
Когда-то давно жил-был король, который очень любил наряжаться. Приглашал портных со всего света, покупал заморские ткани - в общем, был озабочен исключительно тем, чтобы одеться как можно роскошнее - в этом был смысл его жизни.
И вот несколько мошенников решили провести короля - они предложили сшить ему необыкновенное платье. Плуты пришли к королю, взяли мерки, задаток - и пропали на целый месяц. Мошенники гуляли и развлекались на полученные деньги, а гонцам, которых присылал король, сообщали, что работают день и ночь, не покладая рук.
Через месяц, явившись к королю, плуты сообщили, что новое платье, из тончайших и невесомых тканей, готово, и предупредили - особенность этих одежд такова: их могут увидеть только самые умные, порядочные и честные люди.
Поставив короля перед зеркалом, мошенники сделали вид, что одевают короля, который, глядя в зеркало, видел себя в нем без одежд.
Закончив, мошенники спросили, нравиться ли королю новое платье?
Стесняясь признаться портным, что он не видит наряда, король посмотрел на придворных, которые подобострастно, с восхищением, заявили, что наряд великолепен и ничего прекраснее они не видели.
Вздохнув, король наградил плутов и сделал их своими придворными портными.
Так и ходил король на балы и приемы в “нарядах, сшитых этими мастерами”, пока один маленький мальчик не воскликнул:
“А король-то голый!”
И тотчас же толпа людей, окружавших короля, сначала тихо, с удивлением, а потом, громко смеясь, начала кричать: “Голый король! Голый!”
Когда же мы, наконец, осмелимся, найдем в себе силы сказать, что король голый? Назвать вещи своими именами? Назвать аборт величайшим злом без компромиссов? Без оправдания? Когда мы осмелимся отказаться от лжеучений в наших школах? От таких лжеучений, которые могут, так или иначе, оправдывать аборт.
Ведь то, что происходит сейчас, происходит с молчаливого одобрения каждого из нас. Но мы об этом не говорим. Почему?
А потому что это неприятно, стыдно. Стыдно вступать в конфликт со своей совестью.
Большинство населения нашей страны абортировали своих детей либо, так или иначе, принимали в этом участие: прежде всего это врачи, сами матери и отцы, а также близкие родственники, под давлением которых были совершены аборты, а также друзья и прочие, считающие, что ребенок не должен родиться. Те, кто делали аборты, презирают многодетных, которые, в большинстве своем, абортов не делают. Именно те, кто делал аборты, и создают стереотип негативного отношения общества к многодетным семьям.
За 15 лет население России уменьшилось на 7 миллионов!
Тогда как для сравнения во времена правления царя Николая II население России выросло на 50 миллионов человек! В то время, каждый 10-й житель Земного шара жил в России.
А сейчас всего лишь каждый 50-й житель нашей планеты россиянин. Как вы думаете, почему?
Потому что тогда абортов не было, и многодетных матерей не унижали. Помните пословицу “Без царя в голове?” Вот, так мы сейчас и живем.
Сейчас многодетные семьи - стыд и позор. Когда многодетность стала позором? Тогда, когда мучимые совестью, пусть подсознательно, абортировавшие своих нерожденных младенцев люди стали презирать тех, кто рожает всех своих детей.
Как можно называть мать, родившую троих-четверых (я уже не говорю о семерых-десятерых детей) презрительно, с ухмылкой - “крольчихой” или ” свиноматкой”? Легко - это норма жизни, так нас и называют. А находясь в стационарном акушерско-гинекологическом учреждении с целью сохранить беременность, я была свидетелем, как женщину, которая пришла делать пятый аборт, врач встретил приветливо и добродушно, со словами: “Вот и наша мать-героиня, снова явилась!”
Шутка? В каждой шутке есть доля шутки. Идет подмена понятий.
Как мы печемся о своем здоровье! Сколько книг, телепередач посвящено этому! Но все это - ложь, фарс. Ежеминутно гибнут дети, которые только начали свою жизнь. За год мы убиваем население огромного города. Культ тела, культ плоти, а об абортах - ни слова, лишь пестрят объявления в интернете, газетах, журналах: “Аборт в день обращения. Безопасно, недорого”.
Представьте, что слова аборт не существует. Как бы звучали подобные объявления: “Убью вашего ребенка в день обращения. Безопасно, недорого”.
Расставьте приоритеты, поймите, что главное, а что второстепенное, потому что эта проблема затмевает собою все.
Например, наркомания - это, безусловно, тоже проблема. Но в связи с тем, что наркотики в России официально запрещены, существует служба по борьбе с незаконным оборотом наркотиков, наркоманов среди населения мало. А представьте, что было бы, если б наркотики продавали в каждом киоске?
Запретите аборты. Создайте специальный отдел по борьбе с криминальными абортами - и вы увидите, что женщин, делающих аборты, будет такой же процент, что и наркоманов.
У нас сейчас ввели ювенальную юстицию. Так почему бы ювенальной юстиции не защитить права нерожденных детей? Приставьте омбудсмена к каждой женщине, которая берет направление на аборт. Пусть сначала родит ребенка, коль скоро он уже существует, а потом решает, нужен ей этот ребенок или нет! Если не нужен - пусть отдаст в детдом или в приемную семью, но сохранит ему жизнь!
Запретить матери убивать своего ребенка - неужели мы в нашем обществе не можем это себе позволить? Этого не было никогда, 20 век поломал все. Все обставили так, чтобы люди смирились с якобы общественным мнением.
Человек, равнодушный к злу, побеждается им, он сдается. Такого зла, как за последний век, не было за всю историю ни нашей страны, ни мира, потому что люди убивают своих детей, мирятся с этим, заглушают голос совести, перечеркивают свое будущее.
Никаких компромиссов не может быть. Каждый из нас согласится с тем, что только преступник убьет ради собственного благополучия своего ближнего, так почему же мы миримся с тем, что мать убивает свое дитя из-за того, что она (возможно) не сможет его прокормить? Это ли не бред?
Кого мы воспитаем? Каким будет следующее поколение, воспитанное во лжи?
Статья 20 нашей Конституции гласит: “Каждый имеет право на жизнь”. Так давайте действовать согласно конституции, а не лгать! Одно маленькое дополнение: “имеет право на жизнь с момента зачатия” изменит все!
Запретите аборты, и Россия начнет рожать своих детей, а не убивать их. Если в нашем государстве такого понятия как “аборт” не будет - по крайней мере, люди одумаются - может, лучше родить?
Каждый знает, что аборт, даже медицинский, в условиях стационара, это всегда риск, иной раз вплоть до летального исхода.
Будут делать аборты подпольно? Возможно, но если женщина хочет убить своего ребенка, почему мы, налогоплательщики, должны способствовать этому?
Если она готова рисковать своей жизнью и здоровьем из-за нежелания становиться матерью уже существующего ребенка, то это ее проблемы. Почему мы должны ей помогать и сочувствовать? Не надо нам этого навязывать! Это не наш выбор!
А если одна из них умрет от подпольного аборта, это будет ее выбор.
Давайте защищать тех, кто хочет жить, а не тех, кто убивает!
Если мы вспомним историю нашей великой Родины, то поймем, что никогда враг внешний не мог победить Россию.
Наша страна всегда падала и разрушалась изнутри. Победить нас можно только изнутри, не в результате борьбы, а в результате молчаливого равнодушия и согласия.
Когда мы все перестанем мириться с этим злом, когда будем бороться? Так ли поступали патриоты России? Мирились ли со злом? Нет, никогда не мирились! Почему же молчим мы? Давайте вспомним трагедию Беслана - никто не остался равнодушным, все признавали это вопиющим злом.
А у нас каждый день хуже Беслана и никто, практически никто об этом не говорит. Каждый день своими руками мы уничтожаем детей столько, сколько можно разместить ни в одной только бесланской школе вместе с детскими садиками.
Наше мирное время залито кровью. Признавая произошедшее в Беслане трагедией, почему мы не восстаем против абортов, почему наша совесть молчит, ведь это зло, которое поразило нашу страну изнутри.

Террористические угрозы вызывают опасения и озабоченность на самом высоком уровне, терроризм имеет вселенские масштабы, но террор против собственных детей тоже имеет государственные масштабы, но почему-то не вызывает такой озабоченности. Потому что он скрытый? Государство, которое не может защитить своих детей, может ли противостоять терроризму? Не террористы нас победят - мы сами себя погубим, если не прекратим убивать наших детей.
Чего мы боимся, когда молчим и избегаем этой темы, темы аборта? Ведь аборт - зло высшей степени его проявления - мать, убивающая свое беззащитное дитя ради собственного благополучия!
Все остальное, когда говорят “Да, я тоже против абортов, но иногда, в некоторых случаях, лучше сделать аборт+” - извините, чушь. Этих: “но иногда” можно придумать тысячу - было бы желание.
Возможно ли представить, что ради того чтобы выжить надо убить своего ребенка, которому год, два, пять, пятнадцать? Большинство матерей предпочтут скорее сами умереть, но спасти ребенка. Но нерожденные дети УЖЕ существуют, как и рожденные.
Аборт - это понятие навязанное, раньше подавляющему большинству людей не приходило в голову подобное - убить родного ребенка, не важно в утробе он, или уже появился на свет
Да, во все времена были единичные случаи умерщвления родителями своих детей, но эти случаи - исключения. Во все времена покушение на человеческую жизнь осуждалось обществом.

Единственным проявлением в истории так называемого “естественного” отбора, была политика нацистской Германии по отношению к инвалидам, цыганам, евреям и другим “неполноценным”. Эта политика была осуждена на Нюрнбергском процессе, а сегодня вполне нравственно рассуждать о том, стоит ли, как выражаются некоторые, “плодить нищету или сделать аборт”, давать жизнь больному ребенку или избавиться от него. Какова вероятность того, что ребенок родиться больным? Существуют ли врачебные ошибки, когда на поздних сроках абортировали совершенно здоровых детей? Безусловно, но врачи за неправильно поставленный диагноз, повлекший за собой смерть ребенка, ответственности не несут.
Предыдущие поколения жертвовали своей жизнью ради других - только на таких примерах можно вырастить нормальное здоровое общество.
“Пусть лучше я умру, чем кого-то убью или послужу орудием или соучастником убийства” - этого понятия в современной России, к сожалению, нет, так как мы живем в обществе лжи, когда мать - заказчик, врач - убийца-профессионал. Мы вырастим поколение людей, у которых не будет границ совести, которые будут считать, что любые средства хороши.
Необходим запрет абортов.
А пока аборты разрешены, мы не должны молчать. Пусть каждый, на своем месте, окажет сопротивление убийству детей.
Буклеты, листовки, брошюры, плакаты, наклейки “В защиту жизни нерожденных детей” можно взять бесплатно в нужном количестве в ПМПЦ “Жизнь”.
Вы бухгалтер? Повесьте плакат “В защиту жизни”, положите под стекло брошюры и календарики. Вы певец? Спойте песню о нерожденных детях! Вы врач-терапевт? Положите у себя на столе буклеты и раздавайте пациентам - многие из них, возможно, до сих пор верят в теорию Геккеля. Вы поэт? Напишите стихотворение об ужасе, творящемся в нашем мире! Вы водитель? Предлагайте брошюры пассажирам, повесьте наклейку в салон! Вы художник? Нарисуйте картины в защиту жизни! Вы пенсионер? Разложите брошюры в почтовые ящики близлежащих домов! Стесняетесь? Сделайте это под покровом ночи!
Мы можем так унизить, заклеймить позором абортарии, что они закроются, потому что это позор - врач, который лишает жизни беспомощных детей. Ему должно быть стыдно сказать что он - врач, ему должно быть стыдно смотреть людям в глаза.
Король голый. Кучка плутов навязывает нам понятия о нравственности, о добре и зле.
Не проходите мимо. Не молчите. Молчание - это всегда согласие. Согласие ни с чем иным, как с убийством.

22.09.2009

Доченьки. Рассказ. - продолжение

Рубрика: Доченьки — admin @ 20:23

Алексей ходил с потемневшим лицом. Мне было безумно жалко Лешку и бабушку, но я и Алексей сошлись на мысли, что жизнь ребенка стоит того. К тому же мы решили никому никогда не рассказывать о том, что Алексей не отец этому ребенку, чтобы ни у моей мамы, ни у бабушки не возникло искушения советовать нам отказаться от малыша и чтобы впоследствии ребенок не чувствовал бы себя сиротой. А прощать или не прощать измену мужа – это уж мое личное дело, сказала я бабушке и Свете, которые не прекращали давать мне советы.

В мае Вика родила очаровательную девочку. Все оказалось просто - Вика оформила отказ от ребенка в пользу отца и у нас появилась Машенька.

Бабушка, увидев, как я переглаживаю пеленки и мои намерения насчет девочки серьезны, обиделась настолько сильно, что собрала свои вещи и в тот же день уехала под Нижний Новгород, к тете Вале.

Защитить диплом нам помогла Светка, которая была в шоке от происходящего, но все-таки терпеливо сидела со всеми детьми – с Ромкой, Мишей, своей Ксюней и новорожденной Машенькой.

Маша оказалась очень спокойной девочкой, словно чувствовала, что она в этом доме на правах гостя, будто бы понимала, что нам сейчас совсем не до нее – защита диплома. К тому же уехала бабушка, а Ромчик с Мишаней как назло без конца все раскидывают – вытаскивают посуду из кухонных шкафчиков, вываливают одежду из комода, рвут тетрадки с нашими с Лешкой лекциями, а Ромка умудрился разрисовать титульный лист моей дипломной работы.

Машеньку я полюбила сразу. Я смотрела на крошечное личико, и сердце мое сжималось от мысли, что ее могло бы не быть. Я чувствовала, что она – моя дочь, моя – я выносила ее сердцем, что просто произошла нелепая ошибка, и моя Манюня была выношена в животе другой женщины. Она даже похожа была на меня: те же темные кудряшки и карие глаза. Впрочем, Вика тоже была кареглазой, а волосы всегда осветляла.

На мою радость, Вика ни разу не попыталась увидеть дочь, и после защиты диплома мы больше не виделись.

Оставшуюся часть лета мы с Алексеем провели с детьми, я даже нашла время обойти всех врачей и устроить Рому и Мишу в садик. Леша занимался поиском работы, но долго искать не пришлось – ему предложили хорошее место по специальности.

Наступил сентябрь. Эта осень была одной из самых счастливых и спокойных в моей жизни. Утром Алексей отводил сыновей в садик, вечером, после работы, забирал, а мы с Машенькой оставались вдвоем. Маша ползала по квартире, а я успевала и постирать, и приготовить, и даже сшить детишкам красивые одежки. Шить я любила с детства – все мои куклы были необычайно красивы благодаря мне и маме, которая терпеливо учила меня пользоваться иголкой, а потом и швейной машинкой.

Часто ко мне заходила Света, которая тоже «разгрузилась» - последовала моему примеру и отдала в садик Ксюшу. Она рассказала, что ее муж, Кирилл, подумывает об открытии собственного бизнеса – чрезвычайно популярные джинсы пользуются огромным спросом, но есть сложности: где закупать, на что, как привезти?

- А зачем везти? - спросила я и протянула очаровательные джинсики, которые закончила дошивать час назад:

- Это Мишкины, а Ромчик в своих уже неделю ходит в сад! - гордо сказала я.

Вечером Света пришла к нам всей семьей – Ксюня сразу бросилась в детскую к мальчишкам, а Кирилл схватил и стал поглаживать и ощупывать джинсы, внимательно осматривая каждый шов. –

- Ни фига себе! Отпад! Где ты такую ткань достала? - он посмотрел на меня горящими глазами.

- Ну ты чего, Кирюх, с луны свалился? В «Мире Тканей» есть все, что угодно, даже лейблы! - пожав плечами, ответила я.

Спустя несколько месяцев «американские» джинсы моего производства лежали почти во всех московских комиссионных магазинах. Вернее, никогда не лежали – их покупали в тот же день. Света ездила за тканью, забирала детей из сада, кормила Машеньку из бутылочки, а я шила, шила, шила…

Бабуля, неожиданно вернувшаяся когда Машуне исполнился годик, какая-то слишком умиротворенная и спокойная, рассказала, что соседкой тети Вали оказалась матушка, которая со своим мужем - священником, тремя детьми, старенькой мамой и двумя собаками жила в соседнем доме. Оказывается, бабушка и матушка Наталья подружились и бабуля стала регулярно посещать храм. Вместе с бабушкой в доме появились иконы, чистота и пироги. Бабуля, похоже, приняла Машеньку и простила Алексея.

Когда Ромка пошел в первый класс, у нас уже была своя небольшая фабрика - Кирилл арендовал подвал на соседней улице. Я инструктировала работниц и помогала им, если возникали сложности. Проблем со сбытом не было – Кирюха в продажах был «как рыба в воде», ну и я, соответственно, занималась своим любимым делом.

А вот Светлана, закончившая педагогический, так никуда и не устроилась – платили мало, а «горбатиться за три копейки», как она выражалась, в ее планы не входило. Тем более, что Кирилл приносил домой достаточно много денег – уже был сделан ремонт, куплены две машины, спальня «Кармен» и кухня из дуба. Я стала замечать, что от подруги часто пахнет алкоголем.

Мы тоже жили неплохо – Леша работал, а у меня хватало время и на детей, и работы стало меньше – швеи, которых нанял Кирилл, работали хорошо, а те, кто работал плохо, постепенно отсеялись.

Благодаря моей работе мы с детьми каждое лето ездили на море. Обычно добирались на поезде, но в то лето решили самолетом – пусть денег больше уйдет, но три лишних денька дети на солнышке погреются, а не будут трястись в душном купе. Мишаня, боявшийся почему-то самолетов как огня, устроил настоящую истерику – плакал, стучал кулаками – не поеду, и все! Убедила его бабушка. Она вложила Мише в ладошку иконку со словами:

- Это Архистратиг Михаил, твой Ангел-Хранитель, Он спасет тебя от любой беды. С ним ничего не бойся.

- Правда? - спросил Миша, с надеждой и удивлением глядя в глаза бабушке.

- Вот увидишь: ничего не случится, - заверила его бабуля.

Мишенька весь полет сжимал в руке иконку и, когда мы сходили с трапа, он выглядел изумленным и счастливым. С тех пор Миша с иконой не расставался, разве что в садик ее не брал, но войдя в квартиру, сразу бежал к иконе, становился на колени и шепотом рассказывал, как прошел его день.

Через год, когда Миша пошел в первый класс, я почувствовала неладное – Кирилл не появлялся полмесяца и, похоже, дальше решил все делать без меня.

Света, зашедшая в гости, лишь подтвердила:

-Ну да, коллектив у него дружный, девчонки работают и уже вполне могут справляться без тебя. Зачем ему лишние деньги тратить – тебе платить?

Я выслушала ее монолог молча, подперев ладонью щеку, едва сдерживая слезы.

Вечером пришел Лешка, обнял меня и сказал:

- Солнышко, не расстраивайся! Я-то работаю! Ну не поедем больше в Сочи и не купим, как у Светки, «Кармен», у нас и так все есть, правда?

Я согласилась и поняла, что действительно, ничего страшного не произошло – подумаешь, потеряла работу. Главное, что все мы живы и здоровы.

Прошло почти десять лет. Дети подрастали, Ромка заканчивал школу, серьезно занимался боксом, бренчал на гитаре, встречался с девушкой из параллельного класса, иногда гулял допоздна, из-за чего мы с бабушкой сидели на кухне до его прихода и пили валокордин. Миша, после того случая с иконой, сильно изменился. Из беззаботного мальчишки он превратился в серьезного маленького мужчину. По воскресеньям ходил с бабушкой в храм, на службу, а год назад стал алтарником. Решил, что когда вырастет, непременно будет священнослужителем. Бабуля им очень гордилась. С Машенькой не было никаких проблем – ласковая и послушная, она отлично училась, сама ходила в музыкальную школу, пыталась шить и с удовольствием помогала мне и бабушке по хозяйству.

Соседка Светлана и ее муж Кирилл уже лет пять или шесть жили очень бедно – фирму пришлось закрыть по каким-то неизвестным мне причинам через год после того, как я вынужденно уволилась. Мы почти не общались. В последние года два они, не прекращая, пьянствовали, и мне было очень жаль Ксюшу, иногда она даже ночевала у нас. Девочке жилось трудно. Никто о ней не заботился, не проверял уроки, а полгода назад она, похоже, связалась с какой-то сомнительной компанией. В последнее время мы даже старались не пускать Ксению к нам – после ее ухода в доме всегда что-то пропадало. Я думала, что девочке нечего есть, и скрывала от Лешки пропажу золотого перстня с сережками, а бабушке, которая давно искала свой кулончик, говорила, что я где-то на днях его видела, то ли в комоде, то ли в шкатулке…

В один из вечеров, около полуночи, мы с Лешкой возвращались из гостей. На лестнице сидела Ксюша и горько плакала, ее худенькие плечи сотрясались от рыданий. Быстро протолкнув Лешу в квартиру, я подошла к девочке и обняла ее.

- Ксюнь, ты чего? Что опять случилось? Пойдем к нам?

Ксения обхватила меня и зарыдала еще сильнее. Спустя полчаса, немного успокоившись, но, все еще всхлипывая, Ксения, стуча зубами о края чашки с чаем, призналась, что беременна и срок – всего лишь два месяца. Кто отец ребенка, она не знает – встречалась сразу с несколькими… Родители не в курсе, да если бы и узнали, денег на аборт бы не дали, потому что их, денег все равно нет… Я слушала и делала вид, что протираю стол – терла, терла непослушными руками стирала несуществующие пятна и не знала, что ответить девочке.

- Ксюнь, давай поговорим утром, - в конце концов сказала я фальшиво-бодрым голосом.

Уложив ее, я привычно открыла новый пузырек валокордина. Все уже давно спали, а я понимала, что не усну – буду думать о Ксении, которая росла с моими сыновьями, на моих глазах, и о ее ребенке. О том, увидит ли он это солнце. Это небо. Будет ли хохотать над незадачливым Волком из всеми любимого «Ну, погоди!» Прочитает ли сам, без помощи, первое слово. И интересно, в каком возрасте он, этот ребенок, впервые полюбит? Этот ребенок. Он уже есть, он уже два месяца существует! Несмотря на то, что еще вполне можно успеть сделать аборт. Со Светкой, мамой Ксении, говорить бесполезно – она совсем спилась, да и в былые времена ее отношение к аборту было такое же, как у многих – как пойти, например, и удалить ненужную бородавку. Обхватив голову руками, я сидела до рассвета и думала о том, что можно сделать, чтобы малыш остался жить

За час до звонка будильника я разбудила Лешку. Мы сели и я, морщась от слишком крепкого (чтобы взбодриться) кофе, поведала ему о случившемся.

- Ань, откровенно говоря, не знаю, что тут можно сделать. Я без понятия. Подумай сама – если даже мы с тобой поступим так же, как с Манюней, если я признаю себя отцом ребенка Ксеньки, меня просто посадят! Ей же всего пятнадцать лет!.

- Тогда Ромка! - воскликнула я.

- Аня. А ты уверена, что ребенок Ксении будет нормален? Ты знаешь, с кем общается Ксенька? Это уже не та шустрая смешливая малышка, которая все вечера напролет после детского садика просиживала у нас! И Ромка, Ань, это совсем не я…

Отодвинув чашку с недопитым кофе, я встала и пошла будить Рому. Поднимала я его минут десять. С трудом проснувшись, Роман, в плавках, потирая глаза, сел на табурет:

- Ну что у вас случилось?

Я молча вынимала посуду из посудомоечной машины, пока Алексей говорил – рассказывал про ситуацию Ксении, умолчав, естественно, о нашей Маше. Когда Леша закончил, Ромка обалдело спросил:

- Да вы чего? Я же с Настькой уже три месяца встречаюсь! И зачем мне это надо, вообще?

- Ром, ты потом тоже откажешься от ребенка, а мы оформим опеку без проблем, как кровные дед с бабушкой!

- Не, вы сдурели совсем! Зачем вам это надо?

- Малыша спасти надо, - терпеливо сказала я.

- Да знаете, сколько абортов делают? Всех не переспасаешь! А Ксюха вообще наркоманка! Вы что обалдели? Зачем вам урод нужен?

- Как наркоманка?- ошалело спросила я.

- Ты что – не в теме? Мам, ну ты ваще с луны свалилась, - Ромка посмотрел на меня с какой-то жалостью, - в общем, я в этом не участвую.

- Я согласен - в дверном проеме стоял бледный Миша, который, видимо, давно проснулся и слышал весь наш разговор.

- Ну, вы больные! - Ромка встал, отодвинул ногой табурет и вышел из кухни, сильно толкнув брата плечом. Миша не пошевелился.

Я подошла и обняла своего младшего сына, а Алексей угрюмо встал, молча собрался и ушел на работу.

Дальше начался кошмар. Проснувшаяся Ксения, избегая разговоров о беременности, начала просить у меня деньги, я предлагала ей еду, предлагала купить одежду, но она просила денег, не объясняя, впрочем, на что.

- Что, Ксюх, на дозу надо? - Ромка, скрестив руки на груди, смотрел на Ксению с презрением.

- Дурак! - зарыдала она, и я вытолкнула Рому из комнаты.

Ксения билась в истерике, и я не знала что делать. Через 5 минут вновь зашел Ромка и протянул распечатку:

- Мам, вот адрес и телефон наркологической клиники, скачал из интернета. Звони. Если реально хочешь ей помочь.

Спустя несколько часов, определив Ксению в клинику и поговорив с врачом, я заехала за Лешей. Мы сели в китайский ресторанчик и я начала рассказывать. Ксения, как сказал врач, вполне может вылечиться. «Стаж» небольшой – месяца три. Дозы маленькие. Лечение, правда, стоит недешево. По поводу беременности – сделали ультразвук, срок, оказывается, уже четыре месяца, а не два, как говорила Ксюша. То есть она скрывала от меня реальный срок, надеясь получить деньги на аборт.

- На аборт ли? Может, на дозу? - спросил Алексей.

Я, вздохнув, промолчала и через пару минут закончила рассказ, обрадовав Лешку, что с малышом скорее всего все в порядке, видимых отклонений нет. Обещали ставить капельницы, чтобы «поддержать» ребеночка. Навестить можно дня через три.

В четверг я сидела у Ксении в палате. Она с ненавистью смотрела на меня, покусывая уголок пододеяльника, и я не узнавала милую девочку, с которой играли в прятки мои мальчишки.… Не буду пересказывать весь наш с ней разговор, он был слишком долгим, скажу лишь, что мы договорились о том, что Миша признает себя отцом будущего ребенка, что Ксения, выписавшись из клиники, уедет к тете Вале под Нижний Новгород, подальше от компании наркоманов, а перед родами вернется в Москву. Я была счастлива, что мне удалось убедить Ксению сохранить жизнь малыша.

Бабушка, конечно, узнала обо всем случившемся. Сказать, что она очень переживала – это не сказать ничего. Оказалось, что настоятель храма благословил Мишу поступать в Духовную Семинарию после окончания школы, чтобы он стал священником, а теперь, из-за произошедшего, это невозможно. Бабушка настолько была потрясена этим, что попала в больницу с сердечным приступом. Ромка злился на меня. Алексей – тоже, хотя не показывал вида. Он очень уставал в последнее время, а тут еще деньги, отложенные на покупку новой машины, пришлось потратить на реабилитацию Ксении. Миша был молчалив, выглядел совершенно подавленным, но не отказался от своего «отцовства». Приходил из школы, и, переодевшись, уходил в храм, возвращался домой вечером, зажигал лампадку и долго молча стоял перед иконами. Я пыталась поговорить с ним, но он отвечал односложно, и беседа как-то сама собою прекращалась. Одна лишь Машенька поддерживала нас с Алексеем. Она ездила в больницу к бабушке, мыла посуду, и, за что я была ей очень благодарна, садилась рядом, обнимала меня, и мы с нею долго сидели, разговаривая о чем-то незначительном…

Через три недели мы с Лешей забрали Ксюшу из больницы и отвезли ее в деревню. Купили компьютер, чтобы ей не было одиноко. Тетя Валя, мамина сестра, и матушка Наталья, которым я передала все рекомендации врача, обещали присмотреть за Ксенией. У матушки Натальи две старшие дочки были ровесницами Ксюши, и я надеялась, что скучать она не будет.

Прошло два месяца. Ксения поправилась, порозовела – деревенская жизнь пошла ей на пользу. Она увлеклась плетением корзин – муж тети Вали подрабатывал таким образом. Ксения плела смешных куколок, соорудила для них домик.

Бабушка вышла из больницы осунувшаяся и бледная, как мел. Со мной, Лешей и Мишей практически не разговаривала, сидела, закрывшись в своей комнате. Общалась только с Ромкой и реже – с Машенькой.

Когда Ксения была уже на девятом месяце, она звонила нам каждый день, порой по нескольку раз, говорила, что скучает по дому, по маме, по Москве и мы с Лешкой смилостивились и решили ее забрать пораньше, чем планировали – вроде все было нормально, срыва не предвиделось.

Если бы я могла знать, что делаю это зря! На другой день после нашего приезда, вечером, Ксюши не стало. Она, вопреки моим предупреждениям, встретилась со своей компанией, где ей предложили «дозу», а она не отказалось. От наркотика Ксения впала в кому и умерла через несколько часов, а ребенка чудом спасли. Малышка появилась на свет очень слабенькой, но выжила, несмотря ни на что.

Мы с Лешкой легко удочерили Ксюшину дочку, ведь Миша официально подтвердил себя отцом новорожденной девочки и передал опеку над ней нам, так как являлся несовершеннолетним. Света и Кирилл беспробудно пили, и их ничего не интересовало.

Сейчас, пять лет спустя, весь пережитый кошмар воспринимается уже не так остро. Расчесывая непокорные ослепительно-белые волосы пятилетней Катюши, нашей с Лешкой любимицы, я не понимаю, как могла жить раньше без моей ласковой девочки, без моей доченьки. Какая была бы жизнь, если б ее не было? Не знаю.

Наша Машенька выросла красавицей и умницей. Учится только на «отлично», собирается поступать в консерваторию. Она обожает сестричку, заботится о бабушке.

Миша все-таки поступил в семинарию. В следующем году заканчивает. Год назад женился на чудесной девушке. Она – реставратор икон. Через два месяца у нас будет внук. Или внучка.

Рома расстался с Настей, женился на ее подруге, окончил институт, давно работает – ремонтирует компьютеры и неплохо зарабатывает. Живет у жены.

У мамы все хорошо. Приезжает к нам каждые два-три месяца, а раз в год, летом, мы выбираемся к ней.

Бабушка стала совсем старенькая, чаще всего сидит в тишине одна, вяжет, или, просто улыбаясь, смотрит в окно, на наш старый московский дворик, где, медленно кружась, осыпается пух с тополей

Предыдущие записи »

Сайт работает на WordPress